Однажды, вскорѣ послѣ этого разговора, Филиппъ и Магги сидѣли въ классной одни, пока Тому перевязывали ногу. Филиппъ читалъ, а Магги праздно слонялась по комнатѣ, ни за что не принимаясь, такъ какъ знала, что скоро ее позовутъ къ Тому. Наконецъ, она подошла къ Филиппу и облокотилась на его столъ, чтобы посмотрѣть, что онъ дѣлаетъ. Они уже были теперь старыми друзьями и совершенно не дичились другъ друга.
-- Что это вы читаете но гречески?-- спросила она,-- Это стихи, я вижу, потому что короткія строчки.
-- Это -- про Филоктета, того хромого, о которомъ я разсказывалъ вамъ вчера,-- отвѣтилъ онъ, подпирая голову рукою и глядя на нее такъ, какъ будто совсѣмъ не сердится, что она ему помѣшала.
Темные глаза Магги, облокотившейся на столъ, принимали между тѣмъ все болѣе неподвижное и задумчивое выраженіе, точно она давно забыла и о Филиппѣ, и о его книгѣ.
-- Магги,-- сказалъ Филиппъ послѣ минутнаго молчанія, не мѣняя позы и глядя на нее, -- если бы у васъ былъ такой братъ, какъ я, какъ вы думаете, стали бы вы его любить не меньше Тома?
Магги встрепенулась, пробудившись отъ своихъ грезъ, и сказала:
-- Что?
Филиппъ повторилъ вопросъ.
-- О, даже больше,-- отвѣтила она тотчасъ-же.-- Нѣтъ, не больше, потому что я-думаю, что больше не въ силахъ любить, чѣмъ люблю Тома... Но мнѣ было бы такъ жаль -- такъ жалко васъ.
Филиппъ покраснѣлъ: онъ хотѣлъ узнать, могла-ли бы она любить его, несмотря на его уродство, и однако при ея прямомъ намекѣ онъ смутился. Магги, какъ ни была молода, поняла, что сдѣлала ошибку. До сихъ поръ, она инстинктивно держала себя такъ, какъ будто вовсе не замѣчала горба Филиппа: собственная обостренная чувствительность и непріятное чувство, которое она всегда испытывала, слыша въ своей семьѣ критическія замѣчанія о своей особѣ, внушили ей такой образъ дѣйствія, достойный высшей благовоспитанности.