22-го мая 1509-го года, вечеромъ, пять человѣкъ, съ исторіею которыхъ знакомы читатели, сидѣли въ большой красивой комнатѣ верхняго этажа, выходившей на открытую террасу, съ которой открывался прелестный видъ на Борго-Пинти и всю окрестную страну, окаймленную горными вершинами.
Въ одномъ концѣ комнаты была дверь, отворявшаяся въ маленькую нишу, освѣщенную сверху. Въ ней стоялъ небольшой алтарь, покрытый бѣлымъ, а надъ нимъ висѣлъ портретъ во весь ростъ доминиканскаго монаха. Издали его едва можно было разобрать, такъ-какъ его со всѣхъ сторонъ окружали вѣтви и вѣнки, а свѣчи на алтарѣ не были зажжены. Но украшеніе ниши, казалось, еще не было кончено, такъ-какъ полъ былъ усѣянъ цвѣтами и зеленью, посреди которыхъ сидѣла хорошенькая дѣвочка лѣтъ тринадцати, съ голубыми глазками и свѣтлыми русыми волосами. Время отъ времени она подымала глаза на свою мать, занятую тѣмъ же дѣломъ, и учила ее съ самодовольнымъ тономъ превосходства. Тесса была не очень ловка на эти вещи и пальцы ея съ годами только еще болѣе потолстѣли. Работа ея подвигалась очень медленно и она часто поворачивалась и спрашивала съ уваженіемъ совѣта у Нины: она никогда не могла перестать удивляться уму своихъ дѣтей. Тесса была въ томъ же платьѣ кантадины, и въ волосахъ ея красовалась серебряная булавка, а на шеѣ памятное ожерелье. На ея кругломъ, открытомъ лицѣ сіяло болѣе чѣмъ когда дѣтская улыбка довольства; всѣ были такъ добры до нея, даже Моина-Бригида не спорила съ нею и почти цѣлый день спала.
Она и въ эту минуту была погружена въ сонъ, сидя въ покойныхъ креслахъ, въ нѣсколькихъ шагахъ отъ Тессы. Ея волоса, виднѣвшіеся изъ-подъ чернаго башлыка, сіяли своею бѣлизною, не бѣлизною снѣга или чего другаго, а просто нѣжной, пріятной для глазъ бѣлизною сѣдыхъ волосъ. Голова ея опустилась на грудь, а руки ея покоились на окраинѣ кресла. Она не связала вѣнковъ, не украшала алтаря, а молча смотрѣла, какъ другіе работали, и, какъ всегда, заснула тихимъ, безмятежнымъ сномъ.
Другія двѣ фигуры находились на противоположномъ концѣ комнаты, подлѣ дверей, выходившихъ на террасу. Лило сидѣлъ на полу, прислонившись спиною къ притолкѣ и протянувъ свои длинныя ноги. На колѣняхъ онъ держалъ большую открытую книгу, и отъ времени до времени хлопалъ по ней рукой, думая поймать муху, которая заглядывала въ его книгу. Это препровожденіе времени, казалось, гораздо болѣе его занимало, чѣмъ Петрарка, котораго онъ повидимому училъ наизусть.
Прямо противъ него сидѣла Ромола. Руки ея были сложены на груди и глаза безсознательно устремлены вдаль; она ничего не видѣла и не слышала, что дѣлалось въ комнатѣ. Жизнь, полная трудовъ и печалей, оставила свои слѣды на ея нѣжномъ лицѣ; ея хорошенькія, полные щеки опали, густыя волосы порѣдѣли, но ея взглядъ былъ такой спокойный, такой довольный, какъ никогда во дни ея юности. Мы разъ только въ жизни можемъ узнать настоящее горе, и Ромола испытала его, едва выйдя изъ дѣтства.
Предавшись вполнѣ своимъ мечтамъ, она не замѣчала, что Лило пересталъ смотрѣть въ книгу и устремилъ свои глаза на нее. Въ нихъ ясно отражалось нетерпѣніе. Ему очень хотѣлось съ ней поговорить, но онъ не зналъ, желаетъ ли она этого. Наконецъ, Ромола повернулась къ нему и встрѣтила его взглядъ свѣтлой улыбкой; онъ тотчасъ подползъ ней ближе и положилъ свою голову на ея колѣна.
-- Что тебѣ, Лило? спросила Ромола, гладя его по головѣ. Онъ былъ очень хорошенькій мальчикъ, но черты его дѣлались грубѣе и неправильнѣе, чѣмъ у отца. Кровь тосканской поселянки текла въ его жилахъ.
-- Мама Ромола, чѣмъ я буду? сказалъ онъ, очень довольный, что ему позволяютъ говорить, а скоро стемнѣетъ уже и поздно будетъ учиться.
-- Чѣмъ же ты бы желалъ быть, Лило? Ты можешь быть ученымъ? Мой отецъ былъ ученый, ты знаешь, и научилъ меня многому. Поэтому и я тебя могу учить.
-- Да, отвѣчалъ ребёнокъ нерѣшительно.-- Но онъ такой старый и слѣпой на портретѣ. А имѣлъ онъ много славы?