Старикъ всталъ, и Ромола, совершенно счастливая отъ словъ отца, взяла его за правую руку, а лѣвую оперла на костыль. Пока Бардо сидѣлъ, ему казалось на видъ лѣтъ шестьдесятъ; но теперь, когда ходилъ онъ взадъ и впередъ но комнатѣ, ему можно было дать гораздо болѣе семидесяти лѣтъ, какъ оно и было на самомъ дѣлѣ. Высокая его фигура была согнута отъ постояннаго сидѣнія, а ступалъ онъ нерѣшительно и боязливо, какъ всѣ слѣпые.
Продолжая говорить о своей библіотекѣ и коллекціи драгоцѣнностей, Бардо наконецъ воскликнулъ громкимъ, дрожащимъ отъ волненія, голосомъ: "Меня все-таки не забудутъ. Мое имя будутъ помнить и уважать, потому что я работалъ и моя работа останется мнѣ вѣчнымъ памятникомъ. Я имѣю на это право такое же, какъ Понтанусъ и Мерула, которыхъ имена будутъ жить въ потомствѣ лишь потому, что они искали покровительства, потому что ихъ уста умѣли льстить и они привыкли кормиться остатками со стола патрона. Я имѣю право на память потомства".
Ромола старалась успокоить отца еще болѣе гордыми словами.
-- Однако, отецъ, вѣдь большая милость боговъ родиться съ ненавистью и презрѣніемъ ко всѣму подлому и несправедливому. Ваша судьба завидная; вы никогда не лгали, не унижались, не снискивали честь безчестіемъ. Есть сила въ презрѣніи, какъ и въ воинственномъ пылу, когда люди не слышатъ и не чувствуютъ ранъ.
-- Хорошо сказано, Ромола. Твои слова достойны Прометея. Дѣйствительно, меня не могутъ поражать стрѣлы судьбы. Меня защищаетъ vaes triplex и чистой совѣсти и ума, просвѣщеннаго ученіемъ философовъ. Правду говоритъ Горацій, что слава -- пустой звукъ.
Въ эту минуту служанка, войдя въ комнату, объявила, что пришелъ Нелло съ иностранцемъ, котораго хотѣлъ представить почтенному ученому.
-- Введи ихъ сюда, сказалъ Бардо.
Ромола зная, что отецъ ея не любитъ принимать гостей стоя, усадила его въ кресла и сама стала подлѣ него въ величественно-спокойной позѣ. Самый меткій наблюдатель едва-ли бы догадался, что это гордое, блѣдное лицо могло освѣтиться страстными порывами чувства, и что эта женщина, вселявшая какой-то страхъ во всѣхъ, кто къ ней подходилъ, была совершеннымъ ребёнкомъ и ничего не знала, кромѣ'книгъ отца.
-- Мессеръ Бардо, сказалъ входя Нелло:-- вотъ грекъ, который ищетъ вашего покровительства. Его зовутъ Тито Мелема.
Удивленіе Ромолы при видѣ молодаго человѣка едва-ли могло быть болѣе, еслибъ онъ одѣтъ былъ въ шкуру пантеры. Хитрый брадобрѣй ничего не сказалъ о лѣтахъ и наружности грека, а Ромола никогда не видала ученыхъ иначе, какъ пожилыхъ людей или стариковъ. Въ умѣ ея запечатлѣно было только одно юное, прекрасное лицо -- лицо ея брата, который много лѣтъ тому назадъ посадилъ ее къ себѣ на колѣни, поцаловалъ и съ-тѣхъ-поръ не возвращался. Свѣтлое, прекрасное лицо Тито возбудило въ ней удивленіе, смѣшанное съ восторгомъ. Казалось, весенній лучъ солнца проникъ въ ея унылую жизнь, полную горькихъ воспоминаній объ умершей матери и потерянномъ братѣ. Все же она отвѣтила на поклонъ Тито лршь гордымъ наклоненіемъ головы; но когда онъ подошелъ ближе и снова посмотрѣлъ на нее, щоки ея покрылись румянцемъ. Взглядъ Тито выражалъ самое нѣжное, смиренное чувство восхищенія, которое всего болѣе имѣетъ вліянія на гордую, застѣнчивую женщину. Чарующая сила красоты Тито именно происходила отъ совершеннаго отсутствія надменности или фатовства.