Медленно опустилась она на колѣна и въ ту же минуту какое-то странное чувство овладѣло ею; покинувъ свою гордую позу, она, казалось, простилась и съ гордымъ своимъ умомъ; ею овладѣло чувство совершенно для нея новое -- чувство пассивнаго существованія.
-- Ромола, началъ ея братъ, часто останавливаясь отъ слабости и изнеможенія: -- я видѣлъ комнату отца; ты стояла подлѣ его кресла, а у пюпитра стоялъ человѣкъ, котораго лица я не могъ разобрать. Онъ подошелъ, взялъ твою руку и повелъ тебя и отца въ церковь Санта-Кроче. Тамъ обвѣнчалъ васъ священникъ, лицо котораго было какъ у мертвеца. Потомъ изъ гробовъ повстали мертвые и слѣдовали за вами по улицамъ за городъ въ поле. Наконецъ вы пришли въ безлюдную пустыню, гдѣ не было ни воды, ни зелени, а только вездѣ были разбросаны рукописи; кромѣ того бронзовыя и мраморныя статуи окружали васъ со всѣхъ сторонъ. Отецъ мой упалъ отъ изнеможенія и жажды на землю, а тотъ, кто велъ тебя, бросилъ твою руку и удалился. Я посмотрѣлъ ему въ лицо и узналъ искусителя. И ты, Ромола, хотѣла тоже пить и тоже не находила воды. Тогда бронзовые и мраморные люди подавали вамъ чаши съ водою, и когда вы дотрогивались до нихъ, то оттуда сыпались пергаменты. И вскорѣ они обратились въ дьяволовъ, схватили у тебя отца и полились рѣки крови и огня. Когда все исчезло, ты осталась одна въ пустынѣ. Ромола, это -- небесное откровеніе, чтобы ты не вступала въ бракъ, а чтобы ты посвятила себя...
Тутъ голосъ его умолкъ, и только черезъ нѣсколько минутъ онъ продолжалъ едва слышнымъ шопотомъ:
-- Откажись отъ презрѣнной философіи и порочныхъ идей язычниковъ, ибо въ часъ горя и смерти, гордость ихъ пріемлетъ срамъ и нечестивые боги... Слова замерли на его устахъ.
Ромола слушала Дино съ какимъ-то необъяснимымъ страхомъ, который объялъ ее, несмотря на ея увѣренность, что всѣ видѣнія -- только бредъ разстроеннаго воображенія.
-- Фрате, произнесъ умирающій.
Фра-Джироламо нагнулся къ постели, но Фра-Лука молчалъ нѣсколько минутъ.
-- Ромола, прошепталъ онъ наконецъ, и снова наступило молчаніе.
-- Фра-Джироламо, дай ей... и уста умирающаго замолкли навѣки.
-- Крестъ, добавилъ Фра-Джироламо.