Всѣ въ Италіи были увѣрены, что нашествіе французскаго короля -- одно изъ тѣхъ событій, въ которыхъ непосредственно видѣнъ перстъ божій. Это убѣжденіе не столько проистекало отъ страха иноземнаго вторженія, какъ отъ нравственнаго настроенія народа; настроеніе это нашло себѣ краснорѣчиваго, вдохновеннаго истолкователя въ Динроламо Савонаролѣ, настоятелѣ доминиканскаго монастыря San Marco во Флоренціи. Въ одно сентябрьское утро, когда всѣ были полны извѣстіемъ о вторженіи французовъ въ Италію, онъ говорилъ въ соборѣ на текстъ: "Азъ, ниспосылаю потопъ на землю". Онъ вѣрилъ, что "потопъ" -- символъ кары небесной и очищающаго милосердія -- означалъ вторженіе французовъ. Его слушатели, между которыми были просвѣщеннѣйшіе люди своего времени, вѣрили его словамъ и внимали имъ съ ужасомъ. Этотъ человѣкъ имѣлъ удивительную власть надъ сердцами людей, удивительную способность вселять въ другихъ вѣру въ то именно, во что онъ самъ вѣрилъ. Уже четыре года тому назадъ, онъ объявилъ громогласно во флорентинскомъ соборѣ, что скоро посѣтитъ Италію кара божія и этою карою очистится церковь. Савонарола вѣрилъ, и его слушатели болѣе или менѣе вѣрили, что онъ былъ вдохновленъ свыше, какъ еврейскіе пророки, и что флорентинцы -- второй избранный народъ божій. Пророчества и видѣнія въ тѣ времена были очень обыкновеннымъ явленіемъ, но тѣмъ ярче выдавалась между всѣми мелкими предсказателями будущаго великая фигура Савонаролы. Въ другихъ пророческій даръ освѣщалъ словно грошевой свѣчкой невѣдомые закоулки судьбы отдѣльныхъ личностей, а въ Савонаролѣ этотъ даръ горѣлъ спасительнымъ, руководящимъ маякомъ для всего католическаго человѣчества. Его пророческія видѣнія принимали характеръ вѣроятности въ глазахъ самыхъ трезвыхъ и могучихъ умовъ; конечно, онъ этимъ былъ обязанъ политическимъ и соціальнымъ условіямъ своего времени.
Въ концѣ 1492-го года, послѣ смерти Лоренцо де-Медичи, Италія наслаждалась миромъ и благоденствіемъ, невозмущаемымъ никакими опасеніями. Нечего было бояться голода: урожай на хлѣбъ, виноградъ и оливки былъ отличный; новые дворцы возвышались въ городахъ, новыя виллы на вершинахъ горъ и въ веселыхъ долинахъ; люди, пользовавшіеся всѣми этими благами, не боялись того громаднаго большинства, которое едва заработывало себѣ кусокъ хлѣба -- не боялись его потому, что свободные граждане теперь лизали руки своимъ повелителямъ и мечи ихъ заржавѣли въ ножнахъ. Даже турки не вселяли прежняго страха и папа предпочиталъ за деньги султана, отравлять его враговъ, чѣмъ воевать съ ними или обращать его подданныхъ въ христіанство.
Однимъ словомъ, міръ съ его многочисленными государствами и единой католической церковью, казался прелестнымъ учрежденіемъ для тѣхъ немногихъ, которые умѣли пользоваться человѣческою слабостью. Въ этомъ мірѣ, развратъ и нечестіе, ложь и измѣна, угнетеніе и порокъ были веселымъ, полезнымъ и даже неопаснымъ препровожденіемъ времени. Для полноты существенныхъ удовольствій, пріобрѣтаемыхъ угнетеніемъ народа, корыстью и развратомъ, служило покровительство наукамъ и искусствамъ. Ученые были всегда готовы льстить на изысканнѣйшемъ латинскомъ языкѣ, а геніальные художники изображать съ одинакимъ искусствомъ святость и развратъ. Церковь никогда не имѣла такого безчестнаго, порочнаго главы и такихъ невѣрующихъ, корыстныхъ служителей, но она процвѣтала все болѣе и болѣе. Вверху все было свѣтло и ясно; внизу незамѣтно было признаковъ землетрясенія.
Однако, въ это самое время во Флоренціи явился человѣкъ, который уже болѣе двухъ лѣтъ проповѣдывалъ, что кара небесная была близка и что міръ, конечно, не созданъ для потѣхи развратныхъ, лицемѣрныхъ тирановъ. Посреди свѣтлаго, яснаго неба, онъ видѣлъ висящій мечъ, мечъ божьяго правосудія, который вскорѣ поразитъ и очиститъ церковь, и съ нею весь міръ. Въ блестящей, веселой Феррарѣ, семнадцать лѣтъ тому назадъ, поразилъ этого человѣка разладъ между жизнью людей и ихъ словами. Онъ возненавидѣлъ свѣтъ и двадцати-трехъ лѣтъ отроду пошелъ въ монастырь. Онъ вѣрилъ, что Богъ вручилъ церкви свѣтильникъ правды и истины для спасенія и руководства людей, и вмѣстѣ съ тѣмъ онъ видѣлъ, что духовенство погребло подъ своимъ нечестіемъ этотъ божественный свѣтильникъ. Чѣмъ дальше шло время, тѣмъ это нечестіе увеличивалось и лицемѣріе смѣнялось самымъ дерзкимъ нахальствомъ. Развѣ міръ болѣе не управлялся небеснымъ промыслителемъ? Развѣ церковь была навѣки покинута своимъ духовнымъ главою? Нѣтъ, нѣтъ! Святое писаніе показывало, что когда нечестіе избраннаго народа вопіяло къ небу, кара божія была ниспослана на него. Самый разумъ говорилъ, что месть близка, ибо ничто иное не могло отвратить людей отъ зла. А если церковь не будетъ очищена, то какъ же исполнятся обѣщанія, что всѣ язычники обратятся и весь міръ увѣруетъ въ слово божіе? И эта увѣренность обличителя въ близость божьяго суда была подтверждаема видѣньями, которымъ онъ былъ подверженъ съ самыхъ юныхъ лѣтъ.
Но главная сила вдохновеннаго слова Савонаролы лежала въ его ненависти ко злу, въ его пламенной вѣрѣ въ невидимое правосудіе, которое положитъ конецъ всякому злу и для котораго не могутъ не быть омерзительны ложь и нечестіе. Въ его великомъ сердцѣ, питавшемъ великія цѣли и жаждавшемъ ихъ достигнуть, вѣра въ верховнаго и праведнаго Промыслителя слилась въ одно съ вѣрою въ скорое наказаніе и обновленіе міра.
Между тѣмъ подъ внѣшнимъ блескомъ, окружавшемъ жизнь князей и прелатовъ, таились причины, грозившія нарушить общее веселіе. Славный Лудовико Сфорца, державшій корону Милана въ своихъ мощныхъ рукахъ, и намѣревавшійся надѣть ее себѣ на голову, лишивъ престола своего слабаго племянника, со страхомъ смотрѣлъ на стараго неаполитанскаго короля Фердинанда и наслѣдника его, Альфонцо. Эти люди, не любя коварства и жестокостей, которыя не приносили имъ никакой пользы, могли сильно возмутиться отравленіемъ близкаго ихъ родственника для пользы какого-нибудь ломбардскаго тирана. Въ свою очередь Неаполь крѣпко опасался своего леннаго владыки, папы Александра Борджіа; а всѣ трое слѣдили внимательно за Флоренціею, боясь чтобы она не воспользовалась своимъ центральнымъ положеніемъ и не рѣшила бы игры какими нибудь тайными кознями. Всѣ же четыре государства и съ ними всѣ мелкія итальянскія владѣнія со страхомъ смотрѣли на Венецію, осторожную, положительную, могущественную Венецію, которая стремилась распространить свою власть нетолько по обоимъ берегамъ Адріатики, но и на западномъ берегу Аппенинскаго Полуострова. Лоренцо де-Медичи своей хитрой политикой поддерживалъ миръ между соперниками; не нарушая древняго союза Флоренціи съ Неаполемъ и папою, онъ увѣрялъ въ то же время Миланъ, что этотъ союзъ полезенъ для всѣхъ. Но неосторожное честолюбіе юнаго Піетро де-Медичи скоро уничтожило всѣ плоды умной политики его отца, и Лудовико Сфорца, подозрѣвая образованіе лиги противъ себя, обратился за помощью къ французскому королю и предложилъ ему, какъ наслѣднику Анжу, завладѣть Неаполемъ.
Слухъ о нашествіи французскаго короля съ грозной арміей на Италію все болѣе и болѣе распространялся, и народъ, привыкшій со времени уничтоженія Римской имперіи, ждать избавителя издалека, началъ смотрѣть на пришествіе французовъ, какъ на средство отомстить за свое угнетеніе и завоевать свободу. И въ этомъ слухѣ Савонарола видѣлъ ясное подтвержденіе, что его пророчество исполнится. Что побуждало древнихъ пророковъ къ вдохновенному вѣщанію, какъ не шумъ оружія враговъ, посланныхъ небомъ для исполненія справедливаго суда? Онъ уже болѣе не искалъ на безоблачномъ небѣ признаковъ скорой грозы: онъ прямо указывалъ на черную тучу, подымавшуюся на небосклонѣ. Вторженіе французской арміи, словно новый потопъ, очиститъ землю отъ нечестія; французскій король былъ избранникъ божій, и всякій, кто желалъ добра своей родинѣ, долженъ былъ радоваться его пришествію, потому что кара небесная посѣтитъ только нераскаянныхъ грѣшниковъ. Пускай города Италіи, и болѣе всѣхъ Флоренція, возлюбленная Богомъ, покаются и отвернутся отъ нечестія, подобно Ниневіи -- и грозовая туча пройдетъ мимо, освѣживъ только землю живительнымъ дождемъ.
Слово Джироламо было могуче; но теперь, когда новый Киръ пробылъ три мѣсяца въ Италіи и приближался къ вратамъ Флоренціи, народъ ожидалъ его съ смѣшаннымъ чувствомъ, въ которомъ, конечно, преобладали недовѣріе и страхъ. До-сихъ-поръ онъ еще ничего не сдѣлалъ для Флоренціи и только занялъ ея крѣпости, которыя и далъ ему Піетро де-Медичи. Всѣ многочисленные послы и даже самъ пророкъ не могли ничего отъ него добиться. Онъ обѣщалъ все устроить по прибытіи во Флоренцію. Все-таки народъ утѣшалъ себя мыслью, что отомстилъ Піетро за позорную отдачу крѣпостей. На основаніи всего этого, приготовленія во Флоренціи для встрѣчи гостя были двоякаго рода. За флагами и роскошнымъ убранствомъ домовъ скрывались солдаты, наемники республики, собранные со всѣхъ сторонъ. Кромѣ того было приготовлено оружіе, палки, доски и колья для барикадъ; наконецъ, въ верхнихъ этажахъ запасено порядочное количество каменьевъ, чтобъ забросать ими, въ случаѣ надобности, непріятеля. Но, самое главное, народъ былъ готовъ бороться и противодѣйствовать всякой попыткѣ къ уничтоженію свободы, только что имъ завоеванной.
Вотъ въ какомъ настроеніи была Флоренція въ знаменитое утро 17-го ноября 1494 года.
Піацца-дель-Дуомо, великолѣпно разукрашенная, кипѣла народомъ. Многіе торопились въ церковь послушать Фрате; другіе собирались въ кучки и громко, съ жаромъ толковали. Особенно было видно много мастеровыхъ и работниковъ, которые не забыли захватить съ собою на всякій случай какое нибудь орудіе своего ремесла. Вообще толпа вовсе не походила на веселую, праздничную толпу, собравшуюся поглазѣть на великолѣпное зрѣлище. У самого Дуомо стояла группа знатныхъ флорентинцевъ, рѣшавшихъ съ французскимъ вельможей всѣ мелочныя подробности церемоніала предстоящаго торжественнаго въѣзда. Ихъ блестящія, великолѣпныя одежды привлекали взоры толпы; одинъ въ этой группѣ вельможъ былъ одѣтъ весь въ черное. Это былъ латинскій секретарь совѣта десяти, нашъ старый знакомый Тито Мелема. Счастіе ему по прежнему улыбалось. Онъ былъ въ большой чести, особенно въ послѣднее время, за оказанныя услуги республикѣ въ сношеніяхъ съ французами. Онъ весело слушалъ французскаго вельможу и объяснялъ ему все съ своею обычною ловкостью. Только очень тонкій наблюдатель замѣтилъ бы въ немъ перемѣну -- слѣдствіе совершеннаго уничтоженія нравственной невинности и принятія на себя искусственной роли. Черты лица его были такъ же нѣжны, глаза блестѣли такъ же свѣтло, но на этомъ лицѣ и въ этихъ глазахъ чего-то недоставало, чего-то столь же неопредѣленнаго, неуловимаго, какъ игра свѣта и тѣней при утренней зарѣ.