-- Смотрите, смотрите, вдругъ воскликнулъ одинъ изъ толпы, нѣкто Лоренцо Тарнабуони: -- изъ тюрьмы вырвались заключенные. Опять, вѣрно, народъ выпустилъ. Ага! вонъ французскій солдатъ, это дѣло посерьёзнѣе.
Всѣ оглянулись и имъ представилось прелюбопытное зрѣлище. За нѣсколько минутъ передъ тѣмъ, по одной изъ улицъ, прилегавшихъ къ піаццѣ, французскіе солдаты вели трехъ плѣнниковъ, связанныхъ вмѣстѣ веревкою. Это были два молодые тосканца и одинъ старикъ, лѣтъ шестидесяти-пяти, сѣдой, блѣдный, но съ страннымъ блескомъ энергіи въ глазахъ. Французы заставляли ихъ просить милостыню на свой выкупъ. Зрѣлище это, конечно, не могло не взбѣсить толпы, уже и безъ того находившейся не въ очень мирномъ настроеніи. Сначала толпа только слѣдовала за несчастными и оглашала воздухъ проклятіями и ругательствами, но, наконецъ, одинъ ловкій мальчишка протерся къ самымъ плѣнникамъ и, быстро перерѣзавъ веревку на старикѣ,закричалъ: "Бѣги, бѣги." Въ ту же минуту были освобождены и остальные два, и началась охота за этими несчастными посреди восклицаній и криковъ народа. Конечно, плѣнникамъ не удалось бы спастись, ёслибъ не толпа, которая, постоянно перерѣзывая дорогу солдатамъ, давала средство плѣнникамъ уходить далѣе и далѣе. Наконецъ, выбѣжавъ на площадь, одинъ изъ нихъ повернулъ въ сосѣднюю улицу и такимъ образомъ погоня раздвоилась. Въ то же время старикъ, изнемогая отъ усталости, кинулся къ церкви, ища тамъ спасенія; но, поскользнувшись на ступеняхъ, онъ чуть-было не упалъ и только удержался, схвативъ за руку Тито Мелема, разговаривавшаго съ французскимъ вельможею.
Тито обернулся -- передъ нимъ стоялъ его благодѣтель, его второй отецъ, Бальдасаро Кальво.
Они смотрѣли другъ другу въ лицо съ гробовымъ молчаніемъ. Въ глазахъ Бальдасаро блестѣла дикая злоба и онъ судорожно сжималъ бархатный рукавъ молодаго человѣка; Тито, пораженный страхомъ, былъ блѣденъ какъ смерть. Прошла всего минута, но имъ показалась она вѣчностью.
-- Я бы желалъ знать, что это за человѣкъ, воскликнулъ Лоренцо Торнабуони.
-- Какой нибудь сумасшедшій, сказалъ Тито.
Онъ не зналъ, не чувствовалъ, что говорилъ. Бываютъ, минуты когда наши страсти говорятъ и рѣшаютъ за насъ. Въ эти минуты человѣкъ, побуждаемый какъ-бы невѣдомымъ вдохновеніемъ порока, совершаетъ въ одну секунду преступленіе, требующее долгаго обдумыванія.
Тито не спускалъ глазъ съ Бальдасаро, и ему казалось, что послѣ его словъ изъ глазъ старика брызнулъ какой-то магическій ядъ, пробѣжавшій по всѣмъ его жиламъ. Черезъ секунду Бальдасаро скрылся въ церкви.
Первою мыслью Тито было собрать въ толпѣ свѣдѣнія о Бальдасаро; онъ узналъ только, что его взяли въ плѣнъ близь Фивицало, въ стычкѣ французскихъ фуражировъ съ генуэзцами. Потомъ онъ быстро удалился въ Палацо-Векіо, гдѣ его ждалъ Бартоломео Скала. Путь былъ недалекій, но сколько передумалъ, перестрадалъ онъ въ эти немногія минуты? Онъ чувствовалъ, точно змѣя обвилась вокругъ него. Бальдасаро въ живыхъ и во Флоренціи, и, конечно, не успокоится до той минуты, пока не отомститъ ему, точно такъ же какъ змѣя, обвивъ свою жертву, не выпуститъ ее, покуда не умертвитъ. Не въ характерѣ этого человѣка было оставить оскорбленіе неотомщеннымъ; чувства любви и ненависти достигали въ немъ такой пламенной страсти, что подчиняли себѣ всего человѣка. Бальдасаро выпустилъ его руку и скрылся. Тито зналъ, что это значило. Оно значило, что месть будетъ осторожная, обдуманная и вѣрная. Не меньше ли былъ бы рискъ, еслибъ онъ не назвалъ Бальдасаро сумасшедшимъ, а призналъ бы его? Онъ могъ извинить свое поведеніе тѣмъ, что вовсе не получалъ извѣстіе о смерти Бальдасаро; уличить его во лжи могли только Фра-Лука и его товарищи по галерѣ. Первый умеръ, а невѣроятно, чтобъ Бальдасаро встрѣтился съ кѣмъ нибудь изъ вторыхъ. Итакъ Тито теперь съ горестью думалъ, что умная ложь, сказанная во время, могла его спасти отъ роковыхъ послѣдствій. Но чтобъ сказать эту ложь, необходимо было имѣть полное присутствіе духа въ минуту страха и ужаса. Онъ, казалось, произнесъ роковыя слова безъ всякаго намѣренія, подъ какимъ-то невольнымъ вдохновеніемъ. Тито испыталъ теперь на себѣ непреложный законъ человѣческаго сердца, что мы, постоянно избирая между добромъ и зломъ, наконецъ, образуемъ свой характеръ и уже тогда дѣйствуемъ инстинктивно.
Одна только оставалась для него надежда: не сумасшедшій ли въ самомъ дѣлѣ Бальдасаро? Тито съ жадностью схватился за эту мысль, злѣе которой ему еще никогда не приходила въ голову. Да, его взглядъ былъ странный и дикій: страданія при его впечатлительномъ сердцѣ и умѣ могли очень легко причинить сумасшествіе. А въ этомъ случаѣ обвиненія Бальдасаро не будутъ имѣть силы, и месть его не исполнится.