Но была другаго рода месть, которой нельзя было избѣгнуть ловкой ложью. Бальдасаро былъ итальянецъ, и вонзить кинжалъ въ врага, такое же естественное дѣло, какъ тигру выпустить когти. Морозъ пробѣгалъ по тѣлу Тито при мысли о безчестьѣ и позорѣ; но его нѣжная натура одинаково боялась и физическихъ страданій, потому онъ не могъ предпочесть смерть безчестью. Страхъ, овладѣвшій имъ, не зналъ границъ, и онъ рѣшился носить кольчугу, которая бы предохраняла его отъ нападенія. Одно только средство спасенія оставалось для Тито: онъ могъ отыскать Бальдасаро, и сознаться во всемъ передъ нимъ, Ромолой и всѣмъ свѣтомъ; но мысль объ этомъ не входила въ его голову. Онъ не сознавалъ, что въ одной истинѣ была сила и спасеніе, и основывалъ всѣ свои надежды на холодномъ коварствѣ и стальной кольчугѣ.
Чрезвычайно характеристиченъ былъ тотъ фактъ, что, несмотря на всѣ разнородные нланы, боровшіеся въ его головѣ, ему никогда не приходила мысль насильственно отдѣлаться отъ своего врага. Страхъ, овладѣвшій имъ, не возбудилъ въ немъ чувства злобы, и онъ попрежнему не желалъ никому сдѣлать вреда. Онъ просто-на-просто поставилъ себѣ цѣлью сдѣлать жизнь какъ можно легче и пріятнѣе, какъ можно болѣе удалить отъ себя всякаго рода неудовольствія. Эта теорія ставила его иногда въ самыя затруднительныя положенія. Теперь дѣло было въ томъ, могла ли хитрость и ложь спасти его отъ роковыхъ послѣдствій его теоріи.
Пока Тито былъ занятъ съ Бартоломео Скалою, соборъ кипѣлъ народомъ. Савонарола говорилъ одну изъ своихъ вдохновенныхъ проповѣдей и, конечно, никогда его восторженное слово о карѣ божіей и раскаяніи не было такъ кстати. Бальдасаро, войдя въ церковь, невольно остановился, пораженный новымъ для него зрѣлищемъ. Онъ думалъ найти церковь пустою, мрачною, а передъ нимъ стояла громадная толпа всѣхъ классовъ и сословій. Посреди гробоваго молчанія глаза всѣхъ были устремлены на каѳедру, на которой стоялъ доминиканскій монахъ съ крестомъ въ рукахъ. Первыя минуты Бальдасаро не слыхалъ словъ монаха. Впечатлѣніе, сдѣланное на него толпою, было минутное, онъ снова погрузился въ свои воспоминанія: они терзали, мучили его, словно бредъ въ горячкѣ. И посреди всего этого онъ какъ-то смутно сознавалъ, что силы его ослабли, чувствовалъ какое-то недовѣріе и подозрительность ко всѣмъ людямъ. Вдругъ въ ушахъ его раздался голосъ, словно громовое эхо страсти, раздиравшей его сердце. Голосъ этотъ проникъ до мозга его костей. Онъ говорилъ съ торжествующею увѣренностію: "День отомщенія насталъ."
Бальдасаро вздрогнулъ и поднялъ глаза на проповѣдника, который простиралъ руку надъ толпою. Черезъ секунду голосъ замолкъ, Савонарола положилъ крестъ на каѳедру, и скрестивъ руки натруди, окинулъ взглядомъ толпу.
"Всѣ вы, флорентинцы, началъ онъ снова: -- свидѣтели, что я четыре года тому назадъ, когда не было еще никакихъ признаковъ войны, предвѣщалъ о приближавшейся небесной карѣ. Я говорилъ прелатамъ, князьямъ и народу Италіи, что чаша нечестія исполнилась, что грянетъ божій громъ и очиститъ святую церковь отъ всякаго нечестія. Вы смѣялись, вы увѣряли, что до Бога далеко, что онъ не караетъ болѣе владыкъ, гнетущихъ народъ, и священнослужителей, оскверняющихъ алтарь. Я снова взываю къ вамъ, о, флорентинцы, внемлите моему голосу: до Бога недалеко, онъ близокъ отъ васъ. Онъ ниспосылаетъ мечъ, огонь на свой избранный народъ, нарушившій его завѣтъ. А ты, Италія, развѣ не избранный народъ божій? И развѣ ты не осквернила его святой церкви? Смотри, Флоренція, вѣстникъ божьяго гнѣва у вратъ твоихъ. Вѣстникъ сей -- король французскій, и Богъ наставить его руку и нечестивые "потребятся, яко злакъ сельный". Владыки земные, воздвигающіе престолы на нечестіи и порокѣ, и служители Владыки небеснаго, ведущіе торгъ сердцами людей и наполняющіе святые храмы мерзостью и запустѣніемъ, низвергнутся съ роскошныхъ ложъ своихъ въ геену огненную. Язычники и грѣшники устрашатся ихъ и воскликнутъ: "Не бысть и во адѣ смрада нечестія сего." Но внемли гласу моему, Флоренція, избранница божія -- настала тишина передъ бурею. Еще не поздно. Внемли гласу спасенія. Смотри на крестъ сей, пріиди и исцѣлися. Ты изгнала, не проливъ крови, владыкъ своихъ, изгони нынѣ отъ себя всякое иное нечестіе, омойся отъ грѣховъ своихъ, и вражьи войска пронесутся чрезъ стѣны твои, словно стая голубей. Останешься ты невредима и будешь свѣтить вѣчнымъ, спасительнымъ свѣточемъ для всѣхъ народовъ".
Тутъ громкій, повелительный голосъ Савонаролы понизился до самыхъ нѣжныхъ тоновъ мольбы.
"Внемли голосу моему, народъ мой. Душа моя скорбитъ о тебѣ, какъ душа матери по младенцу своему. Для тебя я страдаю, для тебя провожу ночи въ моленіи, для тебя готовъ претерпѣть всѣ муки. О, Боже, ты знаешь, что я съ радостью пріемлю смерть крестную, пускай надѣнутъ на главу мою вѣнецъ терновой, пускай издѣваются надо мною нечестивые, питающіеся кровью несчастныхъ. Но дай мнѣ, Боже, увидѣть плоды трудовъ моихъ -- дай увидѣть спасеніе моего народа, увидѣть его, облеченнаго въ свѣтлую одежду небесной чистоты, истины и святости. Тогда народъ мой будетъ первымъ народомъ и всѣ народы земные послѣдуютъ за нимъ, ибо твоя воля, чтобы нечестіе исчезло въ мірѣ и любовь и истина царили изъ вѣка въ вѣкъ. Исполни, о, Боже, завѣтъ свои! И да прольется кровь моя, да пожретъ меня огонь, но да живетъ въ людяхъ слово мое.-- Не вѣчно же, о Боже, продолжаться царству нечестивыхъ".
Произнося эти слова, голосъ Савонаролы то дрожалъ, то снова громко раздавался подъ сводами церкви. Вотъ онъ кончилъ, и все, что накипѣло въ этомъ вдохновенномъ сердцѣ, вылилось въ судорожныхъ рыданіяхъ.
Толпа, внимавшая съ замираніемъ сердца каждому его слову, вторила его рыданіямъ. Онъ бросился на колѣни, закрылъ лицо плащомъ и долго-долго въ этомъ храмѣ слышались одни рыданія. Въ эти минуты Савонарола испытывалъ блаженство мученическаго вѣнца, но безъ страданія и мукъ.
Въ этомъ всеобщемъ рыданіи слышались вопли и Бальдасаро. Вдохновенныя слова Савонаролы, быть можетъ, не находили нигдѣ такого отголоска, какъ въ сердцѣ Бальдасаро. Угроза страшной, неумолимой мести, увѣреніе, что мститель будетъ преслѣдовать вѣчно ненавистнаго грѣшника, были для него словно обѣщаніе неизсякаемаго источника для несчастнаго, томимаго жаждою. Ученія философовъ, презрѣніе къ суевѣрію, все исчезло изъ его головы; но еслибъ онъ и помнилъ ихъ, развѣ они могли такъ утолить его жажду, какъ этотъ восторженный голосъ религіознаго убѣжденія? Онъ не разсуждалъ, онъ ничего не понималъ и не сознавалъ кромѣ словъ мести и угрозъ. Эти слова наполняли его какой-то дикой, восторженной радостью, дошедшей до своего зенита, когда Савонарола произнесъ заключительный возгласъ о своей готовности претерпѣть мученія и самую смерть. Этотъ возгласъ озарилъ сердце Бальдасаро какимъ-то торжественнымъ сознаніемъ, что и онъ также жертвуетъ собою, также посвящаетъ всю жизнь одному дѣлу.