-- Я его спасъ, я его любилъ, я его лелѣялъ, а теперь бы мнѣ только своими руками растерзать его сердце! Исполнись святое обѣщаніе и да прольется кровь моя, да пожретъ меня огонь.
И вонзивъ свои длинные ногти въ ладони, онъ разразился судорожными рыданіями.
Вскорѣ народъ сталъ расходиться изъ церкви: кто спѣшилъ домой, кто остался на улицахъ смотрѣть торжественный въѣздъ. Дѣйствительно, шествіе было блестящее, великолѣпное. Впереди шли высокіе, статные шотландскіе стрѣлки и страшные швейцарцы съ алебардами, потомъ верхами красивые и ловкіе рыцари, наконецъ подъ чернымъ бархатнымъ балдахиномъ, вышитымъ золотомъ, ѣхалъ верхомъ "Избавитель Италіи", "Защитникъ женщинъ" уродливый Карлъ VIII, осыпанный съ головы до ногъ брильянтами и драгоцѣнными каменьями. Вообще, по словамъ стариннаго лѣтописца: "fu gran magnificenza". Одно только не удалось въ этомъ торжествѣ -- это латинская рѣчь Луки Корсини. Вслѣдствіе этой неудачи, Тито Мелема досталась завидная честь привѣтствовать короля, что онъ и сдѣлалъ съ обычною своею ловкостью. Теперь онъ не потерялъ присутствія духа, какъ утромъ: оно никогда не покидало его иначе, какъ передъ опасностью. Когда онъ кончилъ, процесія продолжала свой путь при громкихъ крикахъ: Francia! Francia! Восторгъ народа вполнѣ соотвѣтствовалъ великолѣпію балдахина, который, по старинному обычаю, отдавался ему на поживу. Часамъ къ шести король благополучно достигъ дворца, но долго еще улицы кипѣли народомъ, долго еще горѣла блестящая иллюминація. Такъ что и вечеромъ какъ днемъ, "fu gran magnificenza ".
VI.
Пока Тито привѣтствовалъ французскаго короля, Ромола съ нетерпѣніемъ дожидалась его въ старой библіотекѣ. Очень мало было флорентинокъ, которыя бы не поглазѣли изъ оконъ на торжественное шествіе, и между этими немногими была Ромола. Она ходила еще въ траурѣ по отцѣ, который умеръ скоропостижно три мѣсяца тому назадъ. Ромола съ упрекомъ вспоминала объ одной страшной минутѣ, когда, несмотря на все горе и отчаяніе, овладѣвшія ею, въ головѣ ея блеснула мысль: "Быть можетъ, теперь я буду счастливѣе съ Тито." Мечты ея о счастливой жизни втроемъ -- не исполнились. Она увѣряла себя, что Тито въ этомъ невиноватъ. Онъ былъ такъ же нѣженъ, такъ же ласковъ и съ отцомъ и съ нею, но, естественно, онъ не могъ, подобно ей, цѣлые мѣсяцы, годы писать подъ диктовку ворчаливаго, требовательнаго старика. Конечно, пока онъ былъ женихомъ, а также и въ первое время ихъ замужества, онъ работалъ съ удовольстіемъ, терпѣливѣе даже самой Ромолы; но тогда эта была новинка, которая не могла не надоѣсть ему. Но вотъ онъ сталъ все болѣе и болѣе отлучаться изъ дома; Ромола иногда пыталась удержать его, но онъ отказывался съ такой обворожительной беззаботностью, съ такою любовью ласкалъ ее, какъ-бы не имѣя силы оторваться отъ нея, что она не могла сомнѣваться въ его любви, а только съ грустью задумывалась, какъ такой хорошій, добрый человѣкъ, какъ Тито, находилъ невозможнымъ пожертвовать для нея свѣтскими удовольствіями. Она сама желала бы повеселиться, но съ радостью отказалась отъ свѣта ради отца, а дня Тито она бы отказалась отъ всего на свѣтѣ. Ясно было, что ихъ натуры были розныя, но можетъ быть, обычная разница, существующая между мужчиною и женщиною, дѣлала ея любовь болѣе сильной, поглощающей всѣ другія чувства. Если же была и другая разница, то она старалась увѣрить себя, что онъ неизмѣримо былъ лучше ея, гораздо добрѣе, не такъ гордъ и мстителенъ, никогда не говорилъ непріятностей, выслушивалъ терпѣливо всѣ уиреки, и только старался удалить отъ себя всякаго рода неудовольствія. Всякая возвышенная натура, находясь подъ вліяніемъ какого-нибудь сильнаго чувства, подозрѣваетъ себя, сомнѣвается въ справедливости своихъ впечатлѣній. Такъ и Ромола должна была сомнѣваться въ себѣ, побуждаемая необходимостью объяснять себѣ свое разочарованіе такимъ образомъ, чтобъ удовлетворить и чувству любви и чувству гордости. Разочарованіе? Да, не было другаго слова, которое передавало бы всю горькую истину. "Быть можетъ, всѣ женщины", думала она, "разочаровываются въ своихъ надеждахъ?" Въ ея судьбѣ было нѣчто необыкновенное: ея отношенія къ отцу требовали особой, чрезвычайной жертвы отъ ея мужа. Тито когда-то думалъ, что его любовь сдѣлаетъ эту жертву легкою; но она была не довольно сильна для этого. Ромола не имѣла права упрекать Тито въ самообольщеніи. Нѣтъ, она не должна себѣ позволить упрекать его въ чемъ нибудь, негодовать на него -- нѣтъ, она скорѣе допуститъ все, чѣмъ сознаніе, что Тито поступалъ недостойно. Да, Тито невиноватъ въ ея горѣ, это было дѣломъ судьбы и потому въ минуту смерти ея отца въ ней родилась надежда что теперь исчезла причина, отдѣлявшая ее отъ Тито, и они заживутъ новою, счастливою жизнью.
Прошло три мѣсяца и Ромола надѣялась каждый день, что вотъ настанетъ новая, счастливая эпоха ихъ жизни. Она упрекала себя, что она то слишкомъ грустна, то не довольно внимательно слушаетъ разсказы Тито о томъ, что онъ видѣлъ и слышалъ, то, наконецъ, слишкомъ пристаетъ къ нему, чтобъ они жили экономнѣе и тѣмъ скорѣе бы могли исполнить желаніе отца, касательно его библіотеки. Она намѣревалась на другой день вести себя лучше, удерживаться отъ всего, что только могло отдалять ее отъ мужа. Она старалась всѣми силами, какъ всякая любящая женщина, поддѣлаться подъ характеръ своего мужа. Жажда любви побуждала ее бороться съ зараждавшимся подозрѣніемъ и негодованіемъ. Она готова была на все, только чтобъ сохранить свою любовь къ Тито. Ромола никогда и не представляла себѣ того страшнаго мрака, который окружилъ бы ее, еслибъ эта любовь исчезла; она только чувствовала, что въ ея любви къ Тито слышалось теперь какое-то напряженіе, какой-то неестественный жаръ.
Въ подобномъ настроеніи ждала она его и въ этотъ вечеръ. Въ полтора года, прошедшіе со времени ихъ свадьбы, Ромола очень измѣнилась; лицо ея приняло болѣе нѣжное выраженіе, холодный, гордый взглядъ исчезъ, и всякій бы сказалъ, что она стала гораздо прелестнѣе, женственнѣе.
Съ раскраснѣвшимися щечками и дрожащими губами, выбѣжала она на встрѣчу Тито.
-- Тито, ты усталъ, день вѣдь былъ очень тяжелый?
Онъ улыбнулся, поцаловалъ ее и молча усѣлся передъ каминомъ въ библіотекѣ.