Послѣ первыхъ привѣтствій они усѣлись: Тито въ кресла, а Ромола, по обыкновенію, на низенькомъ стулѣ противъ него, опершись локтями на его колѣна.
-- Что, народъ очень веселъ? спросила Ромола.
-- Да, веселъ, только по-поповски, сказалъ Тито, пожимая плечами.-- Но правдѣ сказать, тѣмъ, кто остается во Флоренціи, нечего веселиться; мнѣ кажется, самая большая радость уѣхать отсюда.
Тито затронулъ вопросъ какъ-бы ненамѣренно, но лицо его было такъ серьёзно, что Ромола спросила съ безпокойствомъ:
-- Отчего, Тито? Развѣ есть новые безпорядки?
-- Нѣтъ надобности въ новыхъ, моя милая. Въ городѣ теперь три сильныя партіи, готовыя растерзать другъ друга. Если же партіи Фрате удастся, что очень вѣроятно, заставить другихъ молчать, то жизнь здѣсь будетъ такъ же весела, какъ въ могилѣ. Они хотятъ составить какой-то великій совѣтъ, въ члены котораго будутъ избираться тѣ, кто лучше поетъ гимны. Кромѣ этого, городъ будетъ совершенно истощенъ данью французскому королю и войною съ Пизою; такъ что жизнь во Флоренціи будетъ прелестна только для тѣхъ, кто забавляется бичеваніемъ по вечерамъ, а для всѣхъ другихъ самое лучшее бѣжать. Что касается до меня самого, то я серьёзно подумываю, что намъ было бы благоразумнѣе уѣхать изъ Флоренціи.
Ромола вздрогнула.
-- Тито! Какъ можемъ мы оставить Флоренцію! воскликнула она,-- Конечно, ты не думаешь серьёзно, чтобы я могла уѣхать -- по крайней мѣрѣ еще долгое время.-- Она задрожала, морозъ пробѣжалъ но ея тѣлу и она не могла болѣе говорить. Она знала, что Тито понимаетъ, но какимъ причинамъ она не можетъ уѣхать изъ Флоренціи.
-- Все это воображеніе, моя радость. Твоя уединенная жизнь породила въ тебѣ много странностей, и тебѣ было бы очень полезно повидать свѣтъ.
Онъ наклонился, поцаловалъ ее въ лобъ и погладилъ ея золотистыя кудри, но она не чувствовала этихъ ласкъ: она слишкомъ была взволнована сознаніемъ того огромнаго разстоянія, которое существовало между ихъ понятіями.