-- Такъ я исполню твою просьбу завтра утромъ.
-- Сегодня, если можно, чтобы намъ болѣе объ этомъ не говорить.
-- Хорошо, сказалъ онъ, подходя къ лампѣ, и черезъ минуту подалъ ей свернутый листокъ- бумаги.-- Ты получишь съ него росписку, моя Ромола, сказалъ онъ нѣжно. Ему было теперь легко, что все прошло; онъ не приписывалъ этой сценѣ большаго значенія и полагалъ, что онъ въ силахъ загладить все своими ласками и нѣжностью.
-- Да, я понимаю, сказала она, не смотря на него.
-- И ты простишь меня, моя Ромола, когда немножко успокоишься. Онъ прикоснулся губами къ ея лбу, но она этого не чувствовала.
Она сознавала только, что онъ отперъ дверь и вышелъ изъ комнаты. Она стала прислушиваться. Ворота заскрипѣли и съ шумомъ затворились. Она вскочила съ своего мѣста, словно почувствовавъ какую-то невѣдомую свободу и, бросившись на колѣни передъ портретомъ отца, разразилась судорожными рыданіями.
VII.
Мы видѣли уже, въ какомъ измѣненномъ видѣ явился Бальдасаро во второй разъ, передъ глазами испуганнаго Тито. Дѣло въ томъ, что слова Тито: "это, вѣрно, какой-нибудь сумасшедшій" не столько ужалили Бальдасаро своею низостью и жестокостью, сколько поразило его собственное, мгновенное сознаніе въ невозможности доказать, что Тито лжетъ. Рядомъ со страстною жаждою мести, онъ почувствовалъ въ себѣ недостатокъ силъ и способностей для удовлетворенія этой жажды. Словно кто-то шепнулъ на ухо Тито горькую тайну Бальдасаро. Однако онъ не былъ сумасшедшій, потому что ясно сознавалъ слабость своихъ умственныхъ способностей. Въ немъ поэтому родилось какое-то неопредѣленное чувство осторожности и онъ рѣшился не спѣшить, чтобъ не испортить дѣла.
Проведя ночь въ страннопріимномъ домѣ одного изъ монастырей, Бальдасаро отправился на другой день изъ Флоренціи и, дойдя до ближайшаго городка, выбрился и обстригъ коротко волосы. Возвращаться во Флоренцію онъ не хотѣлъ засвѣтло, и потому присѣвъ у ручейка, недалеко отъ большой дороги, предался горькимъ думамъ. Долго смотрѣлъ онъ на свое отраженіе въ водѣ. Выражали ли его глаза слабость его умственныхъ способностей? Нѣтъ, въ эту минуту, они, напротивъ, блестѣли твердою рѣшимостью. Но въ иное время, когда онъ старался и не могъ припомнить все, что зналъ и понималъ прежде, въ то время, конечно, его взглядъ былъ страненъ и глаза глядѣли дико и безсознательно.
Могъ ли кто-нибудь подумать, что его умъ когда-то былъ полонъ жизни и знанія? Все, накопленное долгими годами трудовъ и занятій, исчезло. Исчезло ли оно навсегда, или сохранилось въ немъ, сдержанное преградами, которыя могутъ наконецъ разсѣяться?