Послѣднее предположеніе могло быть справедливо, и онъ основывалъ на немъ всю свою надежду. Съ того дня, когда онъ всталъ впервые въ Коринѳѣ, послѣ тяжкой болѣзни, и почувствовалъ страшную пустоту въ головѣ, умъ его былъ подвержена, страннымъ перемѣнамъ, то постепеннымъ и постояннымъ, то неожиданными, и скоропреходящимъ. Вмѣстѣ съ физическими силами возвратилась энергія воли и память всего, что оставило слѣдъ въ его чувствахъ. Но за то не осталось и малѣйшей тѣни его познаній, и онъ чувствовалъ, поймалъ это. Однако, были двѣ-три минуты, когда онъ, находясь въ сильномъ волненіи, казалось, снова жилъ прежнею умственною жизнью, когда онъ чувствовалъ, что умъ его такъ же свѣтелъ, какъ прежде, когда онъ, казалось, видѣлъ передъ собою давно-знакомыя греческія рукописи. Но эти блаженныя минуты были словно блескомъ молніи, и снова мракъ воцарялся въ его головѣ. Но, можетъ быть, эти періоды сознанія продлятся долѣе? Онъ теперь желалъ и надѣялся на одно, чтобъ сознаніе возвратилось къ нему на столько времени, чтобъ онъ могъ придумать и исполнить какой-нибудь хитрый планъ мести.
И такъ ему предстояло въ эту минуту одно: дожидаться случая и стараться всѣми силами, чтобы никто не подумалъ о немъ, что онъ старый, безпомощный дуракъ. Но, чтобъ дожидаться и имѣть возможность отомстить, онъ долженъ жить, выработывать себѣ кусокъ хлѣба. Онъ не могъ заняться никакой порядочной работой и рѣшился сдѣлаться носильщикомъ, потому что его физическія силы чрезвычайно окрѣпли въ послѣднее время.
Но прежде чѣмъ начинать новую жизнь, Бальдасаро хотѣлъ продать драгоцѣнный сафиръ, висѣвшій у него на шеѣ въ видѣ амулета, и купить кинжалъ. Онъ вовсе не желалъ употребить его тотчасъ же въ дѣло, нѣтъ; но сознаніе, что онъ имѣетъ его въ рукахъ, сдѣлаетъ его не столь безпомощнымъ, онъ не будетъ такъ отчаиваться въ слабости своего ума; кинжалъ презираетъ способности и превозмогаетъ силу.
Онъ такъ и сдѣлалъ; продалъ свой сафиръ и купилъ на вырученныя деньги кинжалъ и необходимое платье. Потомъ отыскалъ себѣ квартиру и поселился на горѣ Сан-Джіорджіо, въ одномъ изъ отдаленнѣйшихъ кварталовъ Флоренціи, въ сараѣ, гдѣ единственною его мёбелью служила связка соломы. Сначала хозяйка этого жилища не хотѣла и слышать о томъ, чтобъ пустить его ночевать въ сараѣ, но потомъ сообразивъ, что онъ можетъ ей быть полезенъ, можетъ нарубить дровъ, сбѣгать за чѣмъ нибудь въ городъ согласилась пріютить его.
Въ сумерки, въ первый день, когда Бальдасаро помѣстился на своей новой квартирѣ, его горькія думы были прерваны самымъ страннымъ образомъ. Кто-то нѣжно постучался; онъ отворилъ дверь и остановился въ изумленіи. На порогѣ стояла молоденькая, хорошенькая дѣвушка съ деревянной чашкой макаронъ въ одной рукѣ и съ фонаремъ въ другой. Это была наша старая знакомая, веселая Тесса. Она почти не измѣнилась; дѣтское лицо ея такъ же шутовски улыбалось и въ эту минуту радость сіяла въ ея глазахъ. Одѣта она была попрежнему, какъ простая кантадина, по непраздничному. Ея темно-зеленое саржевое платье подпоясано было краснымъ кушакомъ; на шеѣ красовалось красное стеклянное ожерелье; каштановые же ея волосы, собранные на макушкѣ, закрѣплялись серебряной булавкой. На рукѣ у ней было золотое кольцо, которымъ она очень гордилась. Она жила въ довольствѣ съ н Лизой, глухой, но доброй старухой. Никто не требовалъ теперь, чтобы она работала, никто не билъ ее; только одно было горе, что она никуда не выходила и никого не видала. Это уединеніе тяготило ее и потому, увидавъ днемъ, какъ Бальдасаро торговался съ Моина Лизою, она подслушала ихъ разговоръ и рѣшилась поговорить съ нимъ. Онъ вѣрно не глухъ и она можетъ ему разсказать многое, что уже было давно извѣстно Моинѣ Лизѣ. Конечно, съ ея стороны было нехорошо заговаривать съ чужимъ, ей было это запрещено, но ей такъ хотѣлось поболтать и притомъ ей будетъ хоть въ чемъ нибудь покаяться священнику на исповѣди.
-- Я принесла вамъ поужинать, крикнула она подъ самое ухо Бальдасаро, словно онъ былъ такъ же глухъ, какъ Моина Лиза: -- сядьте и кушайте, а я пока побуду съ вами.
Удивленіе и подозрительность взяли верхъ въ Бальдасаро надъ всѣми другими чувствами. Однако, хотя онъ не выразилъ ни благодарности, ни удовольствія, онъ не имѣлъ причины и оттолкнуть отъ себя эту посѣтительницу, и потому молча опустился на солому. Тесса сѣла подлѣ него, поставила чашку на его ладонь и, указывая на нее головою, улыбалась, словно говоря: "Да, да, ты можешь это ѣсть." Въ своемъ волненіи она совершенно забыла о предположеніи, что незнакомецъ неглухъ и, по обыкновенію, прибѣгла къ знакамъ.
Приглашеніе поѣсть макароновъ было очень кстати, потому что Бальдасаро грызъ сухую корку хлѣба и былъ очень голоденъ. Тесса молча смотрѣла, какъ онъ принялся ѣсть, наконецъ, она наклонилась къ самому его уху и закричала:
-- Я люблю свой ужинъ, а вы?
Бальдасаро посмотрѣлъ на нее не съ улыбкой, а съ тѣмъ нѣжнымъ выраженіемъ, съ которымъ смотритъ собака, тронутая добротою, но неумѣющая улыбнуться.