Тито повернулся и ушелъ въ домъ. Тесса стояла у колыбели и плакала.
-- Тесса, сказалъ онъ, взявъ ее за голову:-- не плачь, гусенокъ, и выслушай меня. Ты никогда не должна болѣе говорить съ этимъ старикомъ. Онъ -- сумасшедшій и хочетъ меня убить. Никогда болѣе съ нимъ не говори и не слушай его.
-- Онъ ушелъ? спросила она, переставая плакать, но поблѣднѣвъ отъ испуга.
-- Онъ уйдетъ. Помни, что я тебѣ сказалъ.
-- Да, я никогда больше не буду говорить съ чужимъ.
Успокоивъ Тессу обѣщаніемъ прійти на другой день и разбранивъ Моину Лизу за допущеніе въ домъ опаснаго человѣка, Тито отправился домой. Несмотря на всю легкость своего характера, онъ былъ сильно потрясенъ всѣми треволненіями этого дня.
Между тѣмъ Бальдасаро сидѣлъ на соломѣ, весь дрожа отъ волненія, которое всегда слѣдуетъ за первой вспышкой пламенной страсти. Въ подобную минуту физическаго изнеможенія умъ обыкновенно бываетъ очень свѣтелъ, словно вспышка страсти разсѣяла туманъ, окружавшій его. Онъ не могъ встать; тѣло его было какъ ледъ, руки и ноги дрожали. Но въ этомъ положеніи физической безпомощности онъ не былъ окруженъ обычнымъ мракомъ и темными призраками, но живыми, свѣтлыми образами прошедшаго. Онъ снова переживалъ тѣ долгіе годы, которые казались однимъ роковымъ приготовленіемъ къ его горькому настоящему положенію. Онъ былъ такъ поглощенъ тысячами воспоминаній, быстро смѣнявшихся въ его головѣ, что въ первыя минуты не могъ опомниться. Внезапный свѣтъ, освѣтившій его прошедшее, мало-по-малу проникъ и до настоящаго, и онъ созналъ наконецъ все. Теперь ему оставалось одно: подобрать сломанный кинжалъ и бѣжать подальше, чтобъ не нашли его слѣдовъ. Онъ нагнулся, чтобъ поднять обломки кинжала -- передъ нимъ на соломѣ лежала открытая книга. Это былъ разрозненный томъ Павзанія. Въ былое время онъ зналъ наизусть Павзанія, но уже съ давняго времени, несмотря на всѣ его усилія, буквы казались ему какими-то черными пятнами. За часъ передъ тѣмъ онъ съ безпомощнымъ, холоднымъ отчаяніемъ смотрѣлъ на эти страницы. Но въ эту минуту свѣтлый лучъ мѣсяца падалъ прямо на книгу, наверху страницы крупными буквами блестѣла надпись:
MEZZHNIKA. КВ'.
Итакъ снова безсмысленныя черныя пятна стали для него магическими знаками, воскрешающими цѣлый міръ, цѣлые вѣка прошедшаго. Эти буквы, блестѣвшія при лунномъ свѣтѣ, перенесли его въ Мессенію во время борьбы ея съ спартанскимъ игомъ. Онъ схватилъ книгу, но для того, чтобъ читать было слишкомъ темно. Да и на что ему было читать: онъ зналъ главу наизусть и сталъ мысленно ее повторять. Онъ видѣлъ передъ собою, какъ побивали камнями измѣнника Аристократа, какъ воздвигли ему памятникъ съ надписью: "Время справедливо наказало несправедливаго". Слова возникали въ его умѣ за словами, фраза за фразою, мысль за мыслью. Онъ забылъ, что онъ старикъ и едва не закричалъ отъ радости. Свѣтъ разума снова сіялъ въ его глазахъ, свѣтъ разума, мать знанія и радости! Въ эту блаженную минуту и физическія силы возвратились къ нему; онъ схватилъ книгу и кинжалъ и выбѣжалъ изъ сарая. Холодная, морозная ночь стояла на дворѣ, но Бальдасаро не чувствовалъ холода; онъ чувствовалъ одно, что къ нему воротилось сознаніе. Онъ ходилъ взадъ и впередъ но вершинѣ горы; онъ смотрѣлъ на городъ, спавшій у его ногъ, на гладкую поверхность рѣки, отливавшую серебромъ при блѣдномъ свѣтѣ мѣсяца, на далекія снѣжныя вершины, и чувствовалъ, что онъ выше всего, что вся природа должна ему повиноваться. Сознаніе умственнаго превосходства человѣка надъ всѣмъ его окружающимъ тѣмъ сильнѣе въ немъ заговорило, что столько дней, столько ночей онъ сознавалъ одно -- слабость, безпомощность этого самаго ума, который теперь парилъ надъ всѣмъ. Городъ, разстилавшійся у его ногъ и казавшійся ему непонятнымъ, безсмысленнымъ лабиринтомъ, теперь могъ сдѣлаться могучимъ орудіемъ для достиженія его цѣлей; въ одно мгновеніе въ головѣ его родились тысячи предположеній о томъ, что дѣлалось, что говорилось въ этомъ городѣ. Онъ снова чувствовалъ себя человѣкомъ, понимавшимъ, сознававшимъ все. Слова и образы тѣснились снова въ этомъ свѣтломъ, ясномъ умѣ, и онъ спѣшилъ скорѣе обнять весь этотъ міръ мысли и сознанія, такъ долго покрытый для него мракомъ.
Въ этомъ внезапномъ блаженствѣ сознанія ярко выдѣлялась одна цѣль, вокругъ которой группировались всѣ мысли Бальдасаро. Теперь Тито не увернется отъ него; сердце, которое не знало, что такое привязанность, узнаетъ, что такое мученіе; душа, непреклонявшаяся передъ правдой, преклонится передъ страданіемъ. Одна только страшная мысль тревожила его: а если эта минута сознанія исчезнетъ и мракъ снова воцарится въ его умѣ? Конечно, свѣтъ разума теперь въ немъ сильнѣе всѣхъ прежнихъ проблесковъ, но этотъ самый страхъ уже не есть ли признакъ слабости? Ему надо беречься, долгое пребываніе на холодѣ только истощаетъ его силы. И вотъ онъ, найдя неподалеку груду соломы, закопался въ нее поглубже и скоро заснулъ крѣпкимъ, сладкимъ сномъ.