Послѣднія слова Бальдасаро произнесъ съ такою пламенною страстью, что голосъ его оборвался и онъ дрожалъ всѣмъ тѣломъ. Глаза всѣхъ присутствовавшихъ обратились на Тито, который теперь смотрѣлъ прямо на Бальдасаро. Минута эта была для него отчаянная; онъ ничего не чувствовалъ, ничего не сознавалъ кромѣ рѣшимости рисковать всѣмъ, чтобъ только избѣгнуть страшной опасности. Онъ схватился за рукоятку своего меча, и человѣкъ, который никогда еще не тронулъ пальцемъ и мухи; въ эту минуту готовъ былъ для своего спасенія умертвить безпощадно труднаго младенца.
-- Что это такое Мелема? сказалъ Бернардо Ручелаи, видимо успокоенный тѣмъ, что дѣло шло не о политической измѣнѣ.
-- Мессеръ Бернардо, отвѣчалъ Тито: -- я полагаю, этотъ человѣкъ -- сумасшедшій. Я не узналъ его, когда въ первый разъ встрѣтилъ во Флоренціи; но я знаю, что онъ былъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ слугою у моего отца и сопровождалъ насъ въ путешествіи по Греціи. Отецъ мой прогналъ его за дурное поведеніе. Его зовутъ Джакопо ди-Нолла. Я даже думаю, что онъ и въ то время былъ не въ своемъ умѣ, потому что онъ безъ всякой причины вдругъ сталъ питать ко мнѣ страшную ненависть. Я увѣренъ, что онъ теперь, находясь въ томъ же заблужденіи, вообразилъ себѣ, что онъ мой отецъ. Онъ уже разъ хотѣлъ меня убить и я постоянно нахожусь въ опасности отъ него; но, впрочемъ, онъ заслуживаетъ болѣе сожалѣнія, чѣмъ негодованія. Увы, слишкомъ достовѣрно, что мой отецъ умеръ. Конечно, вы не можете имѣть другихъ доказательствъ кромѣ моего слова, но я отдаю на ваше сужденіе, вѣроятно ли, чтобъ человѣкъ разумный и ученый прятался впродолженіе цѣлаго мѣсяца, ища случая меня убить. Потомъ подумайте, еслибъ это дѣйствительно былъ мой отецъ, съ какой стати мнѣ было бы его не признать. То, что онъ говоритъ о спасеніи меня отъ нищеты, есть бредъ разстроеннаго разсудка. Но я требую удовлетворенія, я требую, чтобы вы спросили у него доказательствъ, что онъ именно тотъ, за кого онъ себя выдаетъ, а то пожалуй какой нибудь недоброжелатель повѣритъ этому безумному обвиненію.
Тито становился все смѣлѣе и смѣлѣе. Чѣмъ больше онъ лгалъ, тѣмъ ему становилось легче, и онъ наконецъ дошелъ до того, что кончилъ свою рѣчь даже слишкомъ смѣлымъ вызовомъ. Между тѣмъ Бальдасаро былъ совершенно пораженъ этою ложью, холодный потъ выступилъ на его тѣлѣ, въ ушахъ его зазвенѣло, мысли его спутались и ему вдругъ показалось, будто земля разступается подъ его ногами. Произошло ли это отъ страшной вспышки ненависти и злобы при этой новой лжи Тито, только онъ забылъ все, что такъ хорошо обдумалъ въ саду, всѣ доказательства въ пользу своего обвиненія, и глаза его, сверкавшіе за минуту впередъ такою страшною злобою, теперь выражали одинъ глупый страхъ. Онъ схватился рукою за спинку стула и продолжалъ дрожать.
Конечно, никакое доказательство не могло бы яснѣе этого говорить въ пользу словъ Тито.
-- Я не сомнѣваюсь въ вашихъ словахъ, Мелема, сказалъ торжественно Бернардо Ручелаи: -- но вы совершенно справедливы въ вашемъ желаніи, чтобъ слова ваши были фактически подтверждены. Потомъ, обращаясь къ Бальдасаро, онъ продолжалъ:-- если вы именно тотъ человѣкъ, за котораго вы себя выдаете, то вы, конечно, можете описать ваши драгоцѣнности, попавшія потомъ въ руки мессера Тито. Я самъ у него купилъ нѣкоторыя изъ нихъ, между прочимъ сердоликовое кольцо со стихомъ изъ Гомера. Если вы дѣйствительно ученый и собственникъ этого кольца, то вы, безъ всякаго сомнѣнія, можете указать мѣсто въ Гомерѣ, откуда взятъ этотъ стихъ. Принимаете ли вы, Мелема, это испытаніе? Былъ ли Джакоппо, о которомъ вы говорите, ученый?
Страшная минута настала для Тито. Если онъ скажетъ "да", онъ подрывалъ справедливость своего разсказа; скажи онъ "нѣтъ", онъ рисковалъ всѣмъ, надѣясь на слабость умственныхъ способностей Бальдасаро. Онъ, однако, не задумался ни на минуту и отвѣчалъ: "нѣтъ."
Бернардо Ручелаи всталъ, взялъ Гомера съ полки и посреди гробоваго молчанія повторилъ свои слова.
Бальдасаро нѣсколько опомнился отъ страннаго чувства, овладѣвшаго имъ. Онъ слышалъ, что съ нимъ говорили; онъ сознавалъ, что отъ него требовали доказательствъ, что онъ Бальдасаро Кальво; но подробностей дѣла онъ не могъ обнять. Видъ книги возбудилъ въ немъ слабую надежду, что онъ съумѣетъ въ ней читать, и онъ живо подошелъ къ столу. Книга лежала передъ нимъ открытая; онъ нагнулся къ ней, и глаза всѣхъ устремились на него. Онъ не перевертывалъ страницъ, а впился взглядомъ въ одно мѣсто книги. Такъ прошли двѣ-три минуты. Наконецъ онъ схватилъ себя за голову и страшнымъ шопотомъ отчаянія произнесъ: "исчезло! исчезло!"
Этотъ дикій визгъ и безсмысленный взглядъ Бальдасаро подтвердили во всѣхъ увѣренность, что онъ сумасшедшій, но въ то же время возбудили къ нему жалость. Даже Тито, торжествуя успѣхъ своей лжи жалѣлъ въ эту минуту, что эта ложь была необходимостью, жалѣлъ что онъ не призналъ своего отца у дверей Дуомо, или не отправился его отыскивать въ Турцію; онъ жалѣлъ теперь, что все это такъ вышло. Чувство жалости, возбужденное въ присутствующихъ, было очень опасно для Тито: многіе уже подумали, что этотъ человѣкъ могъ быть ученымъ, сошедшимъ съ-ума. Но, съ другой стороны, они не знали причинъ, побуждавшихъ Тито къ непризнанію своего отца, и потому имъ было трудно повѣрить, что онъ такъ низко лгалъ. Наконецъ эту ложь подтверждала и наружность Бальдасаро, совершенно загрубѣвшаго отъ столькихъ лѣтъ неволи. Всего же болѣе говорило противъ него то, что онъ послѣ своего дикаго крика схватился рукою за что-то скрытое у него подъ платьемъ. Всякій догадался, что у него спрятанъ кинжалъ. Тогда Бернардо Ручелаи взялъ за плеча Бальдазаро и очень спокойно сказалъ: