На другой день Тито объявилъ Ромолѣ о своей поѣздкѣ за нѣсколько минутъ.до отъѣзда. Онъ зналъ, что ему нечего отъ нея ожидать, кромѣ того, что она будетъ терпѣть молча все, что онъ скажетъ, все, что онъ сдѣлаетъ. Поцаловавъ ея руку -- онъ уже не смѣлъ коснуться ея губъ -- Тито поспѣшно вышелъ изъ комнаты. Ромола осталась неподвижна; эта неприступная холодность не покидала ее ни на минуту, со времени роковой сцены. Съ тѣхъ поръ прошло три недѣли, и въ этотъ самый день, 23-го декабря, увезенъ былъ послѣдній ящикъ библіотеки, столь драгоцѣнной для нея. Она сама присутствовала при укладкѣ всѣхъ вещей и передъ самымъ приходомъ Тито долго стояла на терасѣ дома, слѣдя за удалявшимися возами, уносившими съ собою всѣ завѣтныя надежды ея отца. Но впродолженіе этихъ долгихъ дней и ночей Ромола не предавалась отчаянію -- нѣтъ, ея гордая натура проснулась и она обдумывала, какъ бы лучше исполнить свое твердое намѣреніе покинуть мужа. Да, она рѣшилась отторгнуть себя отъ ненавистнаго, презрѣннаго человѣка. Она чувствовала тѣмъ сильнѣе теперь отчужденіе отъ него, чѣмъ сильнѣе были нѣкогда ея любовь и довѣріе къ нему. Воспитанная въ строгихъ принципахъ древнихъ стоиковъ, Ромола, однако, не примѣняла ихъ къ жизни, ея поступки не соотвѣтствовали никакимъ неизмѣннымъ идеямъ или правиламъ -- нѣтъ, она руководствовалась однимъ святымъ чувствомъ любви. Она не знала другой религіи, кромѣ любви и привязанности къ близкимъ. Во имя этой любви она готова была жертвовать всѣмъ, переносить все для дорогаго отца, для дорогаго мужа. Она чувствовала себя сильной, способной на все, но только до тѣхъ поръ, пока ее поддерживала любовь. Жизнь безъ любви была ей непостижима. И теперь, въ ту страшную минуту, когда любовь ея была обманута и разбита навѣки, она могла только повиноваться инстинкту, повелѣвавшему ей бѣжать отъ человѣка, котораго она болѣе не побила. Она до сихъ поръ не преклонялась ни передъ чѣмъ, не признавала никакого долга, кромѣ долга, налагаемаго любовью и привязанностями. Исчезла любовь -- исчезли и всѣ узы, связывавшія ее съ человѣкомъ, на котораго она теперь смотрѣть не могла безъ отвращенія. Рѣшившись покинуть мужа, Ромола обдумала и практическое выполненіе этаго плана. Со всею неопытностью и смѣлостью юной, гордой натуры, она рѣшилась отправиться къ ученѣйшей женщинѣ въ свѣтѣ -- къ Кассандрѣ Феделе въ Венецію и спросить ее, какъ одинокой, ученой женщинѣ прокормить себя. Ее не пугали ни практическія трудности этого плана, ни смутная неопредѣленность его. Ея жизнь не можетъ быть счастливою, но по крайней мѣрѣ она не будетъ ни безчестной, ни подлой; она проведетъ остальные дни свои какъ стоикъ, она будетъ работать, и можетъ быть ея ученые труды спасутъ имя отца ея отъ забвенія. Такъ думала, такъ мечтала Ромола. Вѣдь она была еще ребёнокъ, эта несчастная женщина, которой жизнь стала такъ постыла и которой счастье навѣки поблекло.
Внезапный отъѣздъ Тито случился какъ нельзя болѣе кстати. У Ромолы все было уже готово, и она рѣшилась отправиться на другой день съ разсвѣтомъ. Она брала стараго слугу Массо съ собою до Болоньи, откуда онъ воротится съ письмами къ Тито и Бернардо дель-Неро, а она будетъ продолжать путь одна. Не успѣлъ еще уйти Тито, какъ она тотчасъ позвала Массо и, велѣвъ приготовить къ утру двухъ муловъ, заперлась въ своей комнатѣ.
Съ грустнымъ, мрачнымъ чувствомъ подошла Ромола къ своему комоду и отперла ящикъ. Въ немъ лежало ея подвѣнечное платье и вуаль. Слезы брызнули изъ ея глазъ при видѣ этихъ вещей; онѣ ей казались саваномъ, покрывавшимъ ея умершее счастье. Мысли ея перенеслись во времена полнаго, безоблачнаго счастія; снова она видѣла любимаго мужа, его чудные глаза, въ которыхъ еще не замѣтно было лжи, слышала снова дорогой голосъ, чувствовала необъяснимое блаженство сознавать, что самый близкій вамъ человѣкъ выше, лучше насъ самихъ.
Въ этомъ самомъ ящикѣ, подлѣ блестящаго, шелковаго платья, вышитаго золотомъ, лежалъ какой-то мрачный свертокъ. Ромола отерла глаза и взяла его въ руки. Прикосновеніе къ грубой, жесткой матеріи возвратило ее къ настоящему, въ которомъ навѣки исчезли любовь и счастье. Она развязала веревку и разостлала на столѣ сѣрое, саржевое платье сестры ордена св. Франциска, 3-го класса. Сестры этого ордена, жившія въ свѣтѣ, но посвятившія себя богоугоднымъ дѣламъ, въ народѣ назывались Пинцочерами. Она заранѣе приготовила себѣ этотъ костюмъ и тотчасъ его надѣла. Снявъ черное, шелковое платье, она всунула свои нѣжныя ручки въ толстые, грубые рукава, потомъ опоясалась веревкой, служившей ей вмѣсто кушака. Ея нѣжное тѣло терла, царапала эта веревка, эта жесткая матерія, но она радовалась этому ощущенію физической боли; она ненавидѣла, она презирала теперь то, что называютъ удовольствіемъ, что дѣлаетъ человѣка безчестнымъ, подлымъ себялюбцемъ. Потомъ, закинувъ назадъ свои волоса, она завязала ихъ узломъ на макушкѣ и покрыла голову чернымъ шелковымъ платкомъ, поверху же всего накинула монашескій башлыкъ. Кончивъ свой туалетъ, Ромола поспѣшно принялась за уборку своихъ вещей. Всѣ драгоцѣнныя бездѣлушки, оставшіяся отъ отца и матери, ихъ портреты -- все это она уложила въ свою дорожную сумку; большія же вещи, которыхъ унести было невозможно, она сложила въ ящикъ вмѣстѣ съ своимъ подвѣнечнымъ платьемъ. Этотъ ящикъ она оставляла на память своему крестному отцу. Сколько горькихъ, тяжелыхъ мыслей толпилось въ ея головѣ, пока она перекладывала, пересматривала эти вещи, напоминавшія ей ея прошедшую жизнь, ея погибшее счастье. Наконецъ, все было уложено; оставалась только одна, послѣдняя вещь, которая связывала ее съ тѣмъ прошедшимъ, отъ котораго она навѣки отвертывалась. На ея рукѣ было обручальное кольцо; она хотѣла снять его и вдругъ остановилась. Она рѣшилась покинуть мужа, но сорвать съ своей руки этотъ внѣшній знакъ союза, уже разорваннаго въ ея глазахъ, ей казалось страшнымъ. Она чувствовала, что срывая это кольцо, она разрываетъ надвое свою жизнь. "Нѣтъ, нѣтъ! Этого не можетъ быть! воскликнула она наконецъ:-- я ему не обязана повиноваться. Онъ подлецъ. Я презираю его; я бѣгу отъ него." И сорвавъ кольцо, она швырнула его на столъ.
Теперь ей предстояло только написать письма, но свѣчка догорѣла и въ комнатѣ настала темнота. Надо было дожидаться разсвѣта; она кинулась въ кресла и предалась своимъ горькимъ думамъ. И вотъ, въ эту страшную, рѣшительную минуту ей живо вспомнилось свиданіе съ умиравшимъ братомъ, его пророческія слова. Дрожь пробѣжала по ея тѣлу. Неужели это было дѣйствительное пророчество? Неужели? Нѣтъ, что общаго имѣлъ какой-то сонъ, какой-то бредъ больнаго съ дѣйствительностью, съ ея живымъ горемъ. Это была одна случайность, одна слѣпая случайность. Несмотря на всю справедливость роковыхъ словъ, Ромола чувствовала, сознавала, что послушаться подобнаго предостереженія и покинуть въ то время горячо, любимаго человѣка было бы сумасшествіемъ. Она хотя и была обманута, но предпочла бы лучше повторить свою ошибку, чѣмъ повиноваться снамъ и видѣніямъ. Однако, несмотря на это, воспоминанія о братѣ страшно волновали ее. Она теперь желала бы узнать, что поддерживало Дино и святыхъ мучениковъ. Всѣ источники жизни изсякли для нея и она недоумѣвала, какой же это былъ источникъ, въ которомъ люди, покинувшіе все, находили силу и крѣпость. Въ эту минуту въ ушахъ ея раздались вдохновенныя слова Савонаролы, слышанныя ею въ соборѣ, и ею овладѣло какое-то невѣдомое влеченіе къ чему-то неизвѣстному. Но это продолжалось недолго; еще минута и она уже укоряла себя за то, что поддалась такимъ безсмысленнымъ впечатлѣніямъ. Въ подобной борьбѣ между мыслями и непонятными для нея чувствами Ромола, наконецъ, заснула.
При первыхъ лучахъ восходящаго солнца ее разбудилъ толчокъ въ дверь. Это былъ Массо, онъ пришелъ за дорожной сумкой. Ромола тотчасъ отправила его впередъ, обѣщая его догнать за городомъ. Заперевъ дверь за слугою, она подошла къ столу, на которомъ стоялъ ковчежецъ съ изображеніемъ торжества Вакха. Мы видѣли, что Тито, заперевъ въ него крестъ, оставленный Ромолѣ умирающимъ братомъ, хотѣлъ бросить ключъ въ Арно; но онъ забылъ его въ карманѣ своего платья, гдѣ Ромола его нашла и спрятала. Съ горечью и отвращеніемъ смотрѣла теперь Ромола на знакомые образы, казавшіеся ей злою насмѣшкою надъ теперешнимъ ея положеніемъ. Они не схоронили печали, но были маскою лжи. Глупая Аріадна! съ какою любовью смотрѣла она на это свѣтлое, улыбающееся лицо, словно читала въ немъ всю разгадку той страшной тайны, которую называютъ жизнью.
-- Аріадна ужасно измѣнилась, прошептала Ромола.-- Какъ странно глядѣла бы она теперь посреди розъ и винограда.
И она взглянула въ зеркало, но тотчасъ отвернулась съ невольнымъ трепетомъ. Увидѣвъ свое лицо въ монашескомъ башлыкѣ, она задрожала всѣмъ тѣломъ; ею овладѣлъ страхъ, чтобы она не поддалась какимъ нибудь суевѣрнымъ бреднямъ и не попала бы въ общество тѣхъ фанатичныхъ, вѣчно плачущихъ монахинь, которыхъ она презирала съ юности. Она поспѣшно отперла ковчежецъ, быстро схватила изъ него крестъ, продѣла его на тесемку и повѣсила себѣ на шею. "Это въ память Дино", успоконвала она себя.
Потомъ она сѣла и написала два письма. Въ первомъ она говорила:
"Тито, моя любовь къ вамъ умерла, и потому я навсегда умерла для васъ. Не старайтесь меня возвратить, не опирайтесь на законы, это не принесло бы вамъ счастья. Ромола, та Ромола, на которой вы женились, никогда не воротится къ вамъ. Мнѣ нечего вамъ объяснять, послѣ тѣхъ словъ, которыя у меня вырвались въ нашемъ послѣднемъ разговорѣ. Если вы думали, что это была скоропреходящая вспышка гнѣва, то вы ошиблись: мои слова были отголоскомъ страшной и вѣчной перемѣны къ вамъ.