Когда гнѣвъ и злоба исчезли изъ сердца Ромолы, въ ней заговорило сознаніе, что могла быть сила и въ покорности.
-- Батюшка, вы не знаете, что побудило меня на этотъ шагъ, сказала она, все еще сопротивляясь вліянію Савонаролы, но уже съ уваженіемъ и съ тономъ мольбы.-- Никто не знаетъ этихъ причинъ и никто не можетъ рѣшать за меня. Меня заставило такъ поступить великое горе. Я рѣшилась бѣжать, и убѣгу.
-- Я знаю твое горе; мнѣ повѣдано свыше, что ты несчастлива съ мужемъ. Ты была въ моемъ присутствіи предостережена гласомъ небеснаго видѣнія отъ этого брака. Тогда ты законно могла освободиться отъ брачныхъ узъ. Но ты захотѣла связать себя этими узами, и теперь, разрывая ихъ, если даже ты не признаешь святости таинства, ты все же нарушаешь свое слово. Какъ же ты можешь жаловаться на что нибудь, когда ты нарушила самый основной законъ, поддерживающій довѣріе людей между собою, когда ты нарушила свое слово, данное передъ Богомъ и людьми? Такъ вотъ плоды твоего презрѣнія къ церкви! ты не видишь долга честнаго человѣка тамъ, гдѣ церковь видитъ кромѣ честности и религію.
Кровь прилила къ лицу Ромолы; она хотѣла говорить, но не могла: такъ потрясена она была словами Савонаролы, ставившаго ея на одну ногу съ Тито.
-- И чтобъ нарушить свое слово, свой долгъ, ты бѣжишь изъ Флоренціи, къ которой тебя привязываютъ обязанности гражданки.
-- Я бы никогда не оставила Флоренціи, съ трепетомъ произнесла Ромола: -- когда бы у меня была хоть тѣнь возможности исполнить свои долгъ къ памяти отца.
-- А ты не признаешь другихъ обязанностей, кромѣ обязанностей дочери къ отцу? Ты жила до сей поры во мракѣ. Ты жила съ людьми, смотрящими на жизнь издалека, занимающимися прошедшимъ, наполненнымъ ихъ собственными фантазіями, и презирающими настоящее. Конечно, тебя учили, что въ древности были женщины, которыя жили для блага республики; но ты никогда не чувствовала, что ты флорентинка и должна жить для Флоренціи. Если твой народъ гнетъ свою выю подъ игомъ, неужели ты отвернешься, а не постараешься облегчить его участь? Горе, нищета, голодъ царятъ на нашихъ улицахъ, а ты говоришь: "мнѣ какое дѣло. У меня свое горе, я бѣгу отсюда, чтобъ облегчить это горе!" Служители бога стремятся установить царство справедливости, мира и человѣколюбія, стремятся, чтобъ сто тысячъ твоихъ согражданъ управлялись праведно, а ты столько же думаешь о нихъ, какъ птица, направляющая свои полетъ въ тѣ страны, гдѣ пріятнѣе кормъ. И ты съ презрѣніемъ отзываешься о церкви. Точно, ты себялюбивая бѣглянка, незнающая ничего выше своего произвола; но ты гораздо ниже самой убогой флорентинки, воздымающей руки къ небу и просящей благословенія своему народу. Она чувствуетъ теплую любовь къ своимъ согражданамъ, она вѣритъ въ великое предназначеніе Флоренціи, она ждетъ и переноситъ все, сознавая вполнѣ, что обѣщанное благо велико, а она ничто.
-- Я не шла на удовольствіе, сказала Ромола, подымая голову и стараясь оправдаться:-- я шла на трудъ и терпѣніе. Я не ищу счастья, оно навѣки для меня исчезло.
-- Ты ищешь одного исполненія своей воли, своей прихоти. Ты ищешь какого-то добра внѣ великаго закона, которому ты обязана повиноваться. Но какъ ты отыщешь это добро? Оно не находится по произволу, его нельзя выбрать. Нѣтъ, добро течетъ широкимъ потокомъ отъ подножія небеснаго престола, течетъ рядомъ съ стезею покорности и исполненія своего долга. Человѣкъ не можетъ выбирать себѣ обязанности. Ты можешь покинуть свои обязанности, желая избѣгнуть горя, присущаго ихъ исполненію. Но что же ты получишь въ замѣнъ? Горе безъ отраднаго сознанія, что исполняешь свои долгъ.
-- Но еслибъ вы знали, воскликнула Ромола, смотря съ мольбою на Фра Джироламо: -- еслибъ вы знали все... какъ невозможно было мнѣ перенести этого!...