Ромола была слишкомъ взволнована, всѣ ея чувства были слишкомъ напряжены, чтобы остановиться на этомъ; она рѣшилась продолжать это объясненіе, все еще надѣясь, что, можетъ быть, оно поведетъ къ полному соглашенію. Часто вспоминала она, что Тито перемѣнился къ ней именно въ ту ночь, когда онъ надѣлъ кольчугу. Часто мучило ея мысли, зачѣмъ онъ надѣлъ эту кольчугу, особенно послѣ того, какъ однажды, войдя къ Пьетро ди-Касимо, за портретомъ своего отца, она увидѣла у него картину, на которой былъ изображенъ Тито во всемъ блескѣ своей красоты, но пораженный страшнымъ ужасомъ и подлѣ него, пожирая его глазами, стоялъ тотъ самый страшный старикъ, бѣглый-плѣнникъ, съ веревкой на шеѣ, котораго она видѣла въ Дуомо, въ тотъ самый день, когда Тито измѣнился къ ней. На всѣ ея вопросы, зачѣмъ Пьетро нарисовалъ такую странную картину, она ничего не добилась, и тогда ей запала въ голову мысль, что какая-то страшная тайна должна связывать появленіе этого старика съ внезапной перемѣной въ Тито. Она жаждала узнать эту тайну, какова бы она ни была, но у Тито спросить она не могла, а старика болѣе никогда не видала. Только наканунѣ, идя по улицѣ, она увидѣла умирающаго человѣка, и къ ужасу узнала въ немъ страшнаго незнакомца. Прежнія мысли снова затолпились въ ея головѣ: наконецъ-то она узнаетъ роковую тайну. Но старикъ былъ въ такомъ изнеможеніи, что не могъ проговорить ни слова. Вся дрожа отъ волненія, она его привела домой, но только увидѣлъ онъ этотъ домъ, какъ изъ груди его вырвался дикій стонъ:
-- Ты -- его жена.
Больше она отъ него ничего не добилась, онъ казался совершенно сумасшедшимъ и повторялъ только одно, что не пойдетъ къ ней въ домъ, такъ что наконецъ, взявъ деньги, которыя она ему сунула въ руку, онъ быстро удалился.
И вотъ теперь, въ минуту роковаго объясненія, Ромола рѣшилась заговорить о страшномъ и таинственномъ старикѣ.
-- Тито, сказала она съ невыразимымъ волненіемъ: -- намъ нелишне поговорить откровенно. Сознаніе твоей скрытности и коварства заставило меня измѣниться къ тебѣ. И это неправда, чтобъ я первая измѣнилась. Нѣтъ, ты перемѣнился въ ту ночь, когда пришелъ въ кольчугѣ. Ты скрывалъ отъ меня какую-то тайну... Это объ старикѣ... я его видѣла опять вчера. Тито, прибавила она тономъ самой искренней мольбы:-- Тито, еслибъ ты только сказалъ мнѣ все, все, какъ бы оно ни было страшно! Вѣдь тогда между нами не было бы больше этой ужасной пропасти. Неужели намъ невозможно начать новую жизнь?
На этотъ разъ волненіе обнаружилось на лицѣ Тито. Онъ поблѣднѣлъ, но черезъ минуту отвѣчалъ совершенно спокойно:
-- Твоя горячность, Ромола, заставитъ хоть кого содрогнуться. При этихъ холодныхъ презрительныхъ словахъ, Ромола задрожала отъ гнѣва.-- Если ты, продолжалъ онъ:-- разумѣешь подъ старикомъ сумасшедшаго Джакопо-ди-Нола, который покусился на мою жизнь и публично обвинилъ меня въ невѣдомыхъ злодѣяніяхъ, то онъ давно умеръ въ тюрьмѣ; я нарочно не говорилъ тебѣ объ этомъ, чтобъ тебя напрасно не безпокоить.
-- Я ничего не знаю объ этомъ обвиненіи, сказала Ромола.-- Но я знаю, что это -- тотъ самый старикъ, котораго я видѣла съ веревкою на шеѣ въ Дуомо -- тотъ самый, который изображенъ на картинѣ Пьетро-ди-Касимо, рядомъ съ тобою, какъ это видѣлъ Пьеро въ тотъ день, когда вошли французы, въ тотъ день, когда ты надѣлъ кольчугу.
-- А гдѣ онъ теперь? спросилъ Тито, все еще блѣдный.
-- Онъ умиралъ съ голоду на улицѣ, отвѣчала Ромола.-- Я привела его сюда, но онъ не хотѣлъ войти и удалился, не сказавъ мнѣ ничего; онъ догадался, что я твоя жена. Кто онъ?