-- Сумасшедшій, безмозглый старикъ, служившій у моего отца въ Греціи, и который ненавидитъ меня, потому что я накрылъ его въ воровствѣ и его прогнали. Вотъ тебѣ и вся тайна; кромѣ того, ты имѣешь удовольствіе узнать, что каждую минуту мнѣ снова грозитъ смерть. Ты, кажется, догадалась, что я ношу кольчугу изъ боязни этого человѣка и поэтому вѣроятно ты и пригласила его къ намъ въ домъ.
Ромола молчала. Тито снялъ свой колпакъ, закинулъ волоса назадъ. готовясь кончить этотъ разговоръ рѣшительнымъ словомъ. Ромола стояла передъ нимъ, смотрѣла на него какъ на страшнаго и смертнаго врага, котораго отразить можно было только безмолвнымъ терпѣніемъ.
-- Намъ нечего болѣе говорить объ этомъ, Ромола, сказалъ онъ, съ леденящимъ спокойствіемъ.-- Помни только, что если твоя благородная горячность побудитъ тебя снова вмѣшаться въ политическія дѣла, то ты нетолько никого не спасешь, но воздвигнешь плахи, кинешь искру общаго пожара. Мнѣ кажется, ты еще не довольно рьяная піянона, чтобы видѣть въ Бернардо-дель-Неро дьявола, а въ Франческо Валори -- архангела Михаила. Кажется, мнѣ нечего требовать отъ тебя клятвъ.
-- Я совершенно васъ понимаю.
-- Этого довольно. И съ этими словами онъ вышелъ изъ комнаты. Ромола упала въ кресла.
-- Боже, воскликнула она съ отчаяніемъ:-- я пыталась, я невиновата. Мы навсегда разъединены. Развѣ только, блеснула въ ней мысль:-- несчастье, горе насъ соединитъ.
Въ головѣ Тито также блеснула новая мысль, когда онъ затворилъ дверь за собою. Онъ уже давно собирался оставить Флоренцію, какъ только онъ достигнетъ достаточной извѣстности, чтобъ начать со славою новую карьеру въ Миланѣ или Римѣ. Теперь, впервые пришла ему мысль, что уѣхавъ изъ Флоренціи, онъ можетъ не брать съ собою Ромолы. Теперь впервые почувствовалъ онъ желаніе отъ нея отдѣлаться. И мысли его перенеслись къ другой женщинѣ, къ веселой, обожающей его Тессѣ. Въ послѣднее время онъ все чаще и чаще ее навѣщалъ, все болѣе и болѣе привязывался къ ней и ея дѣтямъ. Эти чистыя, невинныя созданія его боготворили, не знали за нимъ никакого грѣха, не подозрѣвали никакого преступленія. И насколько могъ онъ любилъ ихъ искренно, они сдѣлались ему необходимостью, онъ отдыхалъ ихъ лаская и, конечно, оставить ихъ, уѣхать безъ нихъ не входило ему въ голову.
X.
Жестокія слова Тито подѣйствовали на Ромолу потрясающимъ образомъ, особливо намекъ на опасность, грозившую ея крестному отцу, Бернардо-дель-Неро, котораго она такъ пламенно любила. Ею овладѣлъ такой ужасъ, она такъ боялась сдѣлаться невольною причиною несчастья дорогаго ей человѣка, что она мало по малу стала отдаляться отъ политики, предпочитая лучше ничего не знать, ничего не подозрѣвать. Такъ прошла зима; положеніе Флоренціи значительно улучшилось; германскій императоръ удалился отъ ея предѣловъ, голодъ и зараза исчезли, хотя все-таки осталось довольно горя и нищеты на ея улицахъ, и святыя обязанности Ромолы ни мало не уменьшились. Въ нихъ-то она попрежнему находила утѣшеніе отъ всѣхъ безпокойствъ и сомнѣній.
Партія Фрате торжествовала; въ началѣ года былъ избранъ гонфалоньеромъ глава піяноновъ, Франческо Валори, который всячески старался проводить въ общественную жизнь идеи своей партіи. Такъ во время карнавала запрещены были всѣ процесіи масокъ, всѣ обычныя шутки и глупости, какъ вещи непристойныя въ городѣ, въ которомъ королемъ былъ провозглашенъ Іисусъ Христосъ. Напротивъ того, послѣдній день карнавала былъ выбранъ для торжественной церемоніи сожженія суеты земной. На площади дель-Дуомо была воздвигнута громадная пирамида, составленная изъ всевозможныхъ предметовъ роскоши и веселія. Тутъ были пестрыя матеріи, непристойныя картины и статуи, игорные столы, карты, кости, музыкальные инструменты, свѣтскія ноты, маски, различные маскарадные костюмы, великолѣпныя изданія Овидія, Бокачіо, Петрарки, всѣ предметы женскаго туалета: бѣлила, румяна, фальшивыя косы, духи, помада, зеркала, и надъ всѣмъ этимъ возвышалась уродливая фигура, изображавшая символъ стариннаго, развратнаго карнавала. Всѣ эти суетные предметы, Anathema, были или снесены добровольно на площадь ихъ владѣльцами, или забраны флорентинскими юношами, которые, одѣтые въ бѣлое платье и распѣвая гимны, ходили по улицамъ и домамъ, уговаривая всѣхъ отдать имъ Anathema. Вечеромъ, когда все было готово, зажгли порохъ и дрова, наполнявшіе внутренность пирамиды, и при звукѣ трубъ запылала громада житейской суеты и уродливое изображеніе карнавала исчезло въ пламени, посреди громкаго пѣнія гимновъ и кликовъ торжества святыхъ реформаторовъ. Но торжество народной партіи продолжалось недолго: партія Медичи вышла изъ своего пассивнаго состоянія и ея усилія скоро увѣнчались успѣхомъ: при избраніи новаго гонфалоньера, Бернардо-дель-Неро одержалъ верхъ.