-- Полдень, полдень, повторилъ машинально Бальдасаро.-- Потомъ, вскочивъ на ноги и крѣпко сжавъ ея руку, онъ произнесъ:-- Мы отомстимъ. Онъ почувствуетъ, что такое правосудіе. Міръ противъ меня, но ты мнѣ поможешь.
-- Я вамъ помогу во всемъ другомъ, сказала Ромола, стараясь вразумить его, что она вовсе не намѣревалась ему помочь въ дѣлѣ мести.-- Я боюсь, вы въ нуждѣ; вы работаете и мало получаете. Я бы желала васъ пріютить и доказать вамъ, что есть на свѣтѣ человѣкъ, который о васъ печется.
-- Не говори болѣе объ этомъ, гнѣвно воскликнулъ Бальдасаро.-- Я не хочу ничего, кромѣ мести. Помоги мнѣ отомстить. У меня только этотъ ножъ, но онъ остеръ. Ты знаешь, въ ту минуту, когда человѣкъ умираетъ, онъ видитъ передъ собою смерть... и онъ увидитъ тогда мое лицо!
Онъ выпустилъ руку Ромолы и упалъ въ изнеможеніи на землю. Ромола чувствовала, что надо было отложить объясненія до завтра, и потому сказавъ еще разъ: "такъ не забудьте, въ полдень", быстро удалилась.
Несмотря на позднее время, она поспѣшила въ старый палаццо; ея волненіе было такъ сильно, что она хотѣла хоть успокоить себя, предупредивъ крестнаго отца отъ грозившей ему опасности. Не говоря ему ни слова о видѣніяхъ Камиллы, она только просила его беречься и не довѣрять людямъ, которые могли его предать на каждомъ шагу.
-- Я знаю нѣчто, чего я не могу сказать вамъ, лепетала она: -- Вы знаете, я не глупа, я бы безъ причины не пришла къ вамъ. Милый, милый батюшка, неужели вы не можете уѣхать въ свою виллу на три послѣдніе дня вашей должности? Берегитесь всѣхъ, всякаго, кто кажется вашимъ сторонникомъ. О! боже, неужели уже поздно! Если съ вами что случится, вѣдь мнѣ будетъ казаться, что я это сдѣлала.
Слова эти невольно вырвались изъ ея устъ, но она въ ту же минуту опомнилась.
-- Я ничего не знаю положительнаго, робко произнесла она, -- Я только боюсь.
-- Бѣдное дитя мое, сказалъ Бернардо, пристально глядя на нее.-- Ступай домой и успокойся; это, можетъ быть, пустыя опасенія. Потомъ онъ старался нѣжными словами и ласками утѣшить ее. Эти ласки казались ей единственнымъ остаткомъ ея прежней счастливой жизни.
Видя, въ какомъ страшномъ волненіи она находилась, Бернардо нѣжно спросилъ ее: