-- Ага! Ты видишь меня. Ты узналъ меня! произнесъ старикъ.
Тито узналъ его; но онъ не чувствовалъ, живъ ли онъ или мертвъ. Быть можетъ, въ этомъ холодномъ, мрачномъ сознаніи, что страшное прошедшее смотритъ ему въ глаза -- и заключалась смерть.
Бальдасаро теперь судорожно сжалъ руками его горло и наступилъ колѣномъ на грудь. Пускай теперь придетъ смерть. Онъ сдѣлалъ свое дѣло. На другое утро на этомъ мѣстѣ нашли два трупа, въ такомъ тѣсномъ объятіи, что ихъ невозможно было разнять. Совѣтъ Осьми, осмотрѣвъ тѣла, легко узналъ въ нихъ блестящаго секретаря республики и того сумасшедшаго старика, который обвинилъ Тито въ саду Ручелаи.
Эти оба извѣстія, о смерти Тито и о заточеніи Савонаролы, глубоко поразили Ромолу. Въ первую минуту горя она чувствовала только два желанія: найти Тессу съ дѣтьми, и узнать всю истину о признаніи Савонаролы во время пытки. На другой же день она отправилась отыскивать Тессу. На старой квартирѣ ея не было и никто не зналъ, куда она переѣхала. Гдѣ было искать ее, куда могла она дѣться -- вотъ вопросы, мучившіе Ромолу. И она ни мало не думала, что отыскивать другую жену ея мужа и его дѣтей было высокимъ героизмомъ или великимъ милосердіемъ; она чувствовала необходимость имѣть кого нибудь, кого бы она была обязана беречь. Она жаждала обнять этихъ дѣтей и заставить ихъ полюбить себя. Это, по крайней мѣрѣ, былъ бы какъ для нея, такъ и для другихъ хорошій результатъ ея прошедшаго горя. Послѣ Тито осталось много денегъ и собственности, но Ромола боялась дотронуться до всего этого; она пожертвовала все государству и себѣ оставила только сумму, равную цѣнѣ библіотеки ея отца, которой хватитъ на содержаніе Тессы и дѣтей. Послѣ долгихъ поисковъ -- наконецъ, благодаря Браги, Ромола отыскала Тессу съ дѣтьми въ самомъ несчастномъ положеніи. Они жили въ одной комнаткѣ, на концѣ Борго, гдѣ ихъ помѣстилъ Тито, и все ждали его прихода. Прошло двѣ недѣли -- онъ не появлялся; у Тессы не было денегъ и ей приходилось продавать платье, чтобъ купить хлѣба дѣтямъ. Ромола явилась къ нимъ какъ ангелъ-хранитель и мало по малу объявила Тессѣ, что Нальдо никогда болѣе не придетъ къ ней, потому что онъ умеръ.
-- Но не тревожьтесь, моя Тесса, сказала она: -- я буду вѣчно о васъ заботиться. И у насъ есть Лило и Нина.
Въ тотъ же день Ромола перевезла Тессу съ дѣтьми въ домъ къ Моинѣ Бригидѣ въ Борго Дегли-Альбицци, гдѣ она сама жила.
Удовлетворивъ одно изъ своихъ стремленій, Ромола всею душою предалась другому предмету, наполнявшему ея сердце безпокойствомъ.
Въ концѣ апрѣля, обнародованъ былъ, по приказанію синьоріи, протоколъ суда надъ Савонаролою, или лучше, признанія, вырванныя изъ его устъ шестнадцатью флорентинцами, дѣлавшими ему допросъ. Признанія эти произвели потрясающее впечатлѣніе на всѣхъ, хотя и возбудили такое общее неудовольствіе и подозрѣніе въ достовѣрности этого документа, что синьорія запретила тотчасъ его распространеніе.
Самые рьяные приверженцы Савонаролы, пораженные въ его признаніяхъ, тѣмъ, что онъ отказывается отъ своего пророческаго дара, были вполнѣ увѣрены, что всѣ встрѣчавшіяся противорѣчія съ его ученіемъ были слова не ихъ учителя, а прибавленіе сера Чеккони, писавшаго протоколъ. Къ тому же всѣ осемнадцать человѣкъ судей были злѣвшіе враги Савонаролы; вообще судъ надъ Савонаролою былъ не что иное, какъ убійство, обставленное законными формами. Судьба его была заранѣе рѣшена и торгъ заключенъ: за смерть своего пророка, республика получала право накладывать налоги на церковное имущество. Основываясь на этомъ, они говорили, что если Фрате и отрекся отъ своего пророческаго дара, то это отреченіе было вырвано у него страшною пыткою, которая должна была очень скоро привести въ изступленіе такую слабую натуру.
Другіе друзья Савонаролы, но не такіе ярые его партизаны, не сомнѣвались въ истинности главныхъ пунктовъ этого признанія, хотя подробности и приписывали нотаріусу. Но они съ негодованіемъ доказывали, что ничего тамъ не было, которое бы могло оправдать смертный приговоръ или даже строгое наказаніе. Ясно было для всѣхъ безпристрастныхъ людей, что если эти допросы заключали въ себѣ все обвиненіе противъ Фрате, то онъ умретъ не за совершенное имъ преступленіе, но за то, что онъ былъ помѣхою папѣ, жаднымъ итальянскимъ государствамъ, хотѣвшимъ раздѣлить между собою Флоренцію и, наконецъ, тѣмъ недостойнымъ согражданамъ, которые думали только о своемъ собственномъ интересѣ, а не объ общей пользѣ. Онъ не былъ обличенъ ни въ какомъ политическомъ преступленіи. Частная жизнь его была чиста отъ всякаго подозрѣнія. Всѣ его сотоварищи монахи, которые могли бы имѣть на него претензіи, какъ на настоятеля, единогласно свидѣтельствовали о безупречной чистотѣ его жизни, вполнѣ согласовавшейся съ его ученіемъ. Даже самъ папа не могъ найти лучшаго основанія для обвиненія, его въ ереси, какъ ослушаніе и презрѣніе буллы, отлучившей его отъ церкви. Конечно, трудно было оправдать аргументами это нарушеніе религіозной дисциплины, но серьёзные умы въ то время возставали противъ римскаго двора, и, смѣшивая теоретическое различіе между церковью и ея служителями, облегчали вину ослушанія.