Умные политики сознавали, что торжество противниковъ Фрате было въ сущности торжествомъ грубаго разврата, и такіе люди какъ Гвичіярдини и Содерини съ злою улыбкою смотрѣли на строгость, попиравшую законъ съ цѣлью сжечь человѣка, который былъ увлеченъ соблазнами общественной дѣятельности и не всегда говорилъ правду. Еслибъ Фрате имѣлъ вдесятеро болѣе коварства, но не шелъ бы противъ сильныхъ міра сего, то на это самое коварство смотрѣли бы какъ на отличное средство для достиженія религіозныхъ и политическихъ цѣлей. Но эти практическіе люди должны были сознавать, что несмотря на жалкую роль флорентинскаго правительства въ этомъ дѣлѣ, мѣры, принимаемыя папою противъ Савонаролы, были необходимы въ видахъ самосохраненія. Не попробовать избавиться отъ человѣка, который хотѣлъ побудить всѣ государства Европы созвать великій соборъ и низложить папу -- было бы съ его стороны глупостью. Въ глазахъ Александра VI, Савонарола былъ мятежникъ и опасный мятежникъ. Вся Флоренція слышала и понимала его слова, что онъ не будетъ повиноваться діаволу. Самая сила вещей дѣлала борьбу между папою и Савонаролою борьбою на жизнь и смерть; но вѣдь изъ этого не слѣдовало, что Флоренція должна быть папскимъ палачомъ.

Ромола слушала всѣ эти сужденія, ни одно изъ нихъ ея не удовлетворяло. Глубоко обдумывая печатный документъ, она вспоминала и повѣряла свои мысли замѣчаніями, сдѣланными ею во время слушанія проповѣдей Савонаролы. Она предчувствовала, что отреченіе Савонаролы отъ своего пророческаго дара было не одной попыткой избавиться отъ мученія. Съ другой стороны, душа ея требовала объясненія его слабостей, которое дозволило бы ей все-таки вѣрить, что главныя стремленія его жизни были чисты и возвышенны. Память о себялюбивомъ недовольствѣ жизнью, овладѣвшемъ ею вмѣстѣ съ потерею вѣры въ человѣка, который олицетворялъ для нея высшія стремленія къ добру, произвела въ ней реакцію, возродила въ ней вѣру. "Невозможно" думала она теперь: "чтобъ идеи отрицанія и безвѣрія, уничтожившія въ ея сердцѣ источникъ добра, были основательны и справедливы. Невозможно было, чтобъ въ словахъ Фрате, возродившихъ ее къ новой жизни, не было истины. Всѣ неправды, въ которыхъ онъ былъ повиненъ, были не цѣль, а слабость: это была сѣть, въ которой онъ запутался, а не обдуманное средство къ достиженію успѣха."

Ясно отмѣчая грубыя прикрасы нотаріуса, Ромола тѣмъ болѣе удостовѣрялась въ справедливости остальнаго текста. Почти не было слова, которое налагало бы на Савонаролу пятна безчестья, исключая того, что касалось его пророческихъ видѣній. Онъ неизмѣнно выражалъ одну и ту же цѣль своихъ стремленій въ пользу Флоренціи, церкви, всего міра, и если исключить долю неправды въ томъ высшемъ вдохновеніи, посредствомъ котораго онъ старался завладѣть умами, его нельзя было обвинить въ употребленіи недостойныхъ средствъ для достиженія своихъ цѣлей. Даже въ этомъ признаніи со всѣми прикрасами натаріуса, Савонарола является какъ человѣкъ, который дѣйствительно не искалъ себѣ славы, но искалъ ея, стремясь къ высшей цѣди, къ нравственному благу людей и стараясь вселить въ людяхъ не одни теоретическія понятія, но пламенное побужденіе къ энергической дѣятельности.

"Все что я дѣлалъ", говорилъ онъ въ этомъ признаніи: "я дѣлалъ для того, чтобъ прославиться навсегда и чтобъ получить власть во Флоренціи, такъ чтобъ ничего не дѣлалось безъ моего согласія. Когда я такимъ образомъ утвердилъ бы свое положеніе во Флоренціи, я намѣревался предпринять великія дѣла въ Италіяи и внѣ Италіи, чрезъ посредство тѣхъ вліятельныхъ людей, съ которыми я вступилъ въ дружескія отношенія и съ которыми обсуждалъ важные вопросы, какъ напримѣръ, о великомъ соборѣ. И смотря по тому, какъ мнѣ удались бы первыя попытки, я приступалъ бы къ послѣдующимъ дѣйствіямъ. Главное же, послѣ того, что великій соборъ былъ бы собранъ, я намѣревался побудить всѣхъ христіанскихъ государей, особливо не итальянскихъ, къ подчиненію себѣ невѣрныхъ турокъ; я не очень заботился о назначеніи меня кардиналомъ и папою, потому что, когда я кончилъ бы свое дѣло, то я, и не бывъ напою, былъ бы первымъ человѣкомъ въ свѣтѣ по власти и уваженію, которое бы ко мнѣ питали. Еслибъ меня сдѣлали папою, я бы не отказался, но мнѣ всегда казалось, что быть въ главѣ предпринимаемаго мною дѣла гораздо выше, чѣмъ быть папою; потому что человѣкъ безъ всякой добродѣтели можетъ быть папою, но д ѣ ло, которое я хот ѣ лъ сд ѣ лать, требовало челов ѣ ка очень доброд ѣ тельнаго."

Это соединеніе въ Савонаролѣ честолюбія съ вѣрою превосходства добра, было не новостью для Ромолы. Онъ созидалъ великіе планы и чувствовалъ, что самъ призванъ ихъ исполнить. Нечестіе уничтожится; справедливость, чистота, любовь восторжествуютъ и восторжествуютъ онѣ его стараніями, его проповѣдью, его смертью. Въ минуты созерцанія и энтузіазма, онъ унижалъ себя, подчинялъ себя невидимому промыслителю, но въ отношеніи людей, для которыхъ онъ трудился, преобладаніе надо всѣми казалось ему необходимымъ условіемъ его жизни.

Можетъ быть, это признаніе и особливо обнаруженіе сознательной и произвольной двуличности было только слѣдствіемъ колебанія вѣры въ свои впечатлѣнія и стремленія, которымъ подверженъ всякій человѣкъ при рѣзкой перемѣнѣ внѣшнихъ обстоятельствъ. Какъ было неизмѣнить сужденіе о себѣ, когда вмѣсто колѣнопреклоненной толпы и сознанія въ успѣшномъ движеніи своего великаго дѣла, онъ слышалъ проклятія толпы, видѣлъ мрачныя лица своихъ судей и, наконецъ, преданный страшной пыткѣ, кричалъ:

-- То, что вы хотите, чтобы я сказалъ -- дѣйствительно правда. Да, да, я виновенъ. Боже мой! твой гнѣвъ посѣтилъ меня!

Думая о той страшной печали, которая должна была овладѣть сердцемъ Савонаролы, когда послѣ этого признанія въ тиши ночной совѣсть его произносила свой приговоръ, Ромола невольно сама страдала и слезы струились но ея щекамъ. И въ это время, когда всякій необразованный, грубый флорентинецъ судилъ и рядилъ этого человѣка, онъ испытывалъ самое страшное горе -- онъ, который любилъ правду и человѣчество, который стремился къ самымъ высокимъ цѣлямъ, сознавалъ теперь, что его дѣло погибло навѣки. Онъ теперь чувствовалъ самое полное самоуниженіе, стремился къ очищенію, къ возрожденію своего сердца. "Богъ поставилъ тебя посреди твоего народа, словно ты былъ избранный", говоритъ онъ въ своемъ послѣднемъ сочиненіи: "Разговоръ съ Божествомъ", написанномъ въ промежуткѣ между пытками: "Ты исцѣлялъ другихъ, а самъ остался разслабленнымъ. Душа твоя возгордилась своимъ дѣломъ, и вотъ ты потерялъ свою мудрость и сталъ теперь и будешь вѣчно ничто... Богъ одарилъ тебя столькими дарами, а ты упалъ въ пучину морскую, и чрезъ свою гордость и честолюбіе осрамилъ себя на весь міръ." Даже мысль о мученическомъ вѣнцѣ, никогда его прежде непокидавшая, теперь не входила въ его голову. Онъ чувствовалъ только смиренную покорность судьбѣ и не называлъ ее никакимъ громкимъ именемъ.

Но чѣмъ съ большею справедливостью его назовутъ мученикомъ всѣ послѣдующія поколѣнія, сильные міра возстали противъ него не за его слабости, а за его величіе, не потому, что онъ хотѣлъ обмануть міръ, а потому, что онъ хотѣлъ его возвысить, облагородить. И благодаря своему величію, онъ перенесъ двойную агонію: нетолько проклятія, пытку и смерть, но еще страшнѣйшія муки сознанія, что съ высоты славы онъ палъ въ мрачную пучину.

-- Я ничто! восклицалъ онъ:-- мракъ окружаетъ меня. Но свѣтъ, который я видѣлъ, былъ истинный свѣтъ!