Рыданія возобновились.
Гранкуръ нѣсколько пододвинулся, и, понизивъ голосъ, сказалъ:
-- Потрудитесь успокоиться и выслушать меня.
Гвендолина стихла; она сидѣла молча, опустивъ глаза и крѣпко-крѣпко стиснувъ руки.
-- Постараемся понять другъ друга,-- продолжалъ Гранкуръ все тѣмъ же тономъ,-- Если вы воображаете, что я позволю вамъ себя дурачить, выкиньте этотъ вздоръ изъ головы. Что васъ можетъ ожидать, кромѣ позора, если вы не съумѣете вести себя, какъ приличествуетъ моей женѣ? Съ тому же, Деронда очевидно избѣгаетъ васъ.
-- Все это неправда,-- съ горечью отвѣтила ему Гвендолина,-- вы и вообразить не можете, что у меня въ мысляхъ. Съ меня и такъ довольно позора. Вы бы поступили гораздо благоразумнѣе, предоставивъ мнѣ полную свободу говорить съ кѣмъ я хочу.
-- Объ этомъ предоставьте судить мнѣ.
Ровно въ пять часовъ красивая чета англійскихъ аристократовъ садилась въ лодку съ набережной; прохожіе останавливались, чтобы полюбоваться ею.
Спустя нѣсколько часовъ, Даніэль Деронда, возвращавшійся съ вечерней прогулки, замѣтилъ на набережной толпу народа. Взоры всѣхъ были устремлены на виднѣвшуюся вдали парусную лодку; двое сидѣвшихъ въ ней матросовъ усердно гребли, держа жъ берегу. Въ толпѣ слышались вопросы, восклицанія, объясненія на всевозможныхъ языкахъ; какой-то французъ увѣрялъ, что англійскій лордъ, согласно обычаю своей страны, привезъ жену сюда, чтобы утопить ее; другіе спорили, утверждая, что распростертая въ лодкѣ фигура -- милэди. Волненіе было всеобщее.
Деронда, томимый мрачными предчувствіями, живо протолкался впередъ; въ эту самую минуту лодка причалила къ берегу и изъ нея, заботливо поддерживаемая матросами, вышла Гвендолина, блѣдная какъ смерть, съ распущенными волосами.