Старик Исафет стоял выпрямившись и всматриваясь в непроглядную темень густого леса окружающего дзерибу и прислушиваясь к каждому шороху, каждому движению. Глядя на него, прислушивались невольно и мы. Мой Ибрагим, ободренный вещими словами Исафета, бодрее всех наблюдал своими зоркими очами все поле предстоящей битвы. Только смуглый Абиод дремал, словно он был в своей куббе, а не в охотничьем шалаше, и это спокойствие номада казалось мне непонятным. Не скажу чтобы нападала на меня теперь робость или боязнь; у лесного бродяги ее менее всего в минуту опасности: он сознает ее лишь когда ожидает ее или когда она его миновала, когда он может холодно взвесить и рассудить свое положение. Не робость, повторю я, а какое-то тревожное неспокойное состояние охватывало меня все более и более чем дольше мы сидели и тем внимательнее вслушивался я в ночную тишину. Эта тишина прекрасной ночи смущала меня более всего как затишье пред грозой, и я хорошо слышал, казалось, не только биение своего сердца, но даже пульсацию своих жил; руки крепко снимали ложе берданки; в них чувствовался избыток нервной силы, мышечного напряжения, также как и во всем теле, словно преисполненном жизнью и огнем; грудь подымалась высоко, глаза с необыкновенною проницательностью смотрела в таинственный полумрак ограды, с удивительною тонкостью ухо вслушивалось в тишину ночи, ловя даже жужжание мускита; одно сердце, порой сильно колотившееся о стенки груди, не то сжималось как-то судорожно, не то расширялось от недостатка энергии. Мне нечего было подбодрять себя; я был бодр и без того и ничего так не желал в эти часы ожидания как появления противника которого мы так ожидали.
Но он появился не сразу.
Из-за зубчатой линии Джебель-эт-Таля выглянул серебристый серп луны, робко поднялся на небе и покатился тихо по своему матово-лазурному пути; ясные звездочки поубавили и поукоротили свои лучи, другие сплыли совершенно в голубом эфире и пропали в надзвездной глубине; легкая фосфорическая мгла пробежала по всему небу, придав еще более жизни и прозрачности темно-голубой лазури и подернув ее легким воздушным налетом.
Над сонным дуаром и тихою дзерибой неслышно летали и реяли нетопыри; их слабый писк был слышен лишь уху прислушивающегося охотника; с легким всхлипыванием вместе с ними реяли и козодои, ловя своими широкими ртами небольших ночных бабочек, проносившихся над верхушками кактусов, и долгоножек, весело кружившихся в пронизанном лунным сиянием воздухе; где-то вдали раз-другой жалобно хныкнул шакал, ему отвечала гиена, и оба снова умолкли... Тихо, мертвенно тихо.
Шум лесной жизни сюда доноситься не мог, а дикие гранитные скалы, -- покрытые бедною растительностью, не могли звучать мелодичными криками жизни, как дремучая чаща леса. В полусне несколько раз просвистал меланхолический дрозд, громко и глухо крикнула где-то в горах вещая кукушка, и этот знакомый голос перенес меня на родину, в северные леса на волчьи сидьбы, охотничьи тропы, пасти и засады.
Сколько раз я сиживал в таких же шалашах, подкарауливая волка, лисицу, изюбря и лося или подслушивая токование тетеревов светлою майскою ночью, свист стучика-бекаса и верещанье перепелов! Сколько раз сладостно замирало охотничье сердце, сколько раз я проглядывал все глаза, прослушивал уши в засадах, но никогда ничего подобного я не ощущал, как в эту тихую лунную ночь, даже пробираясь мимо медвежьей берлоги и волчьих логовищ!
Маленький пес Исафета, Абу-Кельб, тихо лежавший в ногах, показался мне верным Полкашкой; вместо куббы я видел шалаш из еловых ветвей и соломы, вместо дзерибы -- полянку, где тянут вальдшнепы, где токуют тетерева, а зимнею порой приходят повыть на луну серые "лесные бояре"...
Молча, погрузившись в свои размышления, сидели мы вперив глаза в ограду дзерибы, слегка посеребреную луной. Который час мы уже сидим поджидая его, но он, как важный гость, медлит явиться на пир, к которому мы столько готовились. Но вот кажется и он... и от сердца как будто что-то оторвалось...
IX.
Абу-Кельб вдруг приподнялся, вскочил на все свои четыре, лапы, повел короткими ушами, потянул влажным носом и попытался заворчать... Но звук, казалось, застрял у него в пасти, и он поджав хвост забрался на старое место в ноги мне и Исафету, стараясь забраться подальше и дрожа всем телом...