Не одолѣла буря и нашихъ кабардинскихъ коней; мелкою рысцой они неустанно бѣжали впередъ, несмотря на то что снѣгъ и дождь поперемѣнно залѣпляли имъ глаза, что напоръ бури ударялъ имъ прямо въ грудь и что волны бушующаго прибоя разбивались чуть не у самыхъ ихъ копытъ. Порой лѣнящіеся валы, ударяясь о твердый берегъ, обдавали насъ и нашихъ коней тучей соленыхъ брызговъ иди пѣной сорванной вихремъ съ гребней набѣгающихъ волнъ. Отъ холоднаго вѣтра и сырости не защищала меня ни кавказская бурка, ни прославленный макинтошъ; только старый обветшалый норвежскій "масленый плащъ" (oljekoppe), который служилъ мнѣ еще пять лѣтъ тому назадъ въ моихъ странствованіяхъ по Лапландіи и который я случайно захватилъ съ собою подъ сѣдло, сослужиди мнѣ и на этотъ разъ великую службу. Застегнувшись вплотную на всѣ пуговицы въ проолифированное пальто, закрывшись его капишономъ поверхъ норвежской широкополой зюдвестки (шлема), въ высокихъ смазныхъ сапогахъ, я былъ неуязвимъ для бури, дождей и непогодъ. Единственнымъ слабымъ мѣстомъ, моею Ахиллесовою пятой были обнаженвыя руки, державшія поводья разгоряченнаго коня. Посинѣлыя, окостенѣвшія, покрытыя чуть не ледяною корой, онѣ еле сдерживали порывы кабардинскаго скакуна.
Мы мчались по низменному болотистому прибрежью, придерживаясь самаго берега и его песковъ, оставляя нѣсколько въ сторонѣ дорогу утопавшую въ болотахъ, несмотря на свои каменныя гати и мосты. Мѣстами заросшія высокою травой и пучками какой-то колючей зелени, похожей на перья лука, болота подходили къ самому морю и солевыя волны его сливались съ лужами побурѣвшей отъ застоя воды. Наши кони переходили смѣло топи, болота, подскакивали когда шальная волна старалась подкатиться имъ подъ ноги, перепрыгивали небольшія канавки и потоки лившіеся съ горъ и продолжали свой неустанный бѣгъ словно на зло бурѣ и дождю. Густой туманъ покрывалъ даже ближайшія окрестности непроницаемою стѣной, въ бѣловатосинюю мглу закутались горы стоявшія налѣво отъ насъ и чуть не подходили къ самому морю и его прибрежнымъ пескамъ. Временами, когда порывы вихря разрывали эту непроницаемую стѣну тумана, на сѣромъ небосклонѣ покрытомъ свинцовыми тучами рисовались неясные абрисы горъ Серайчика съ засыпанными снѣгомъ вершинами и вѣчно зелеными лѣсами, составлявшими гордость Троады.
Кое-гдѣ дорогу нашу затрудняли гати выстланныя камнями и перекинутыя черезъ болота, съ безчисленными лужами, съ пучками темнозеленой травы; за этою только виднѣлись сквозь туманъ небольшія купы деревьевъ, полоски кустарниковъ и легкія возвышенія почвы стоявшія у подножія горъ окаймлявшихъ Троадское плато и еще красовавшихся яркими пятнами красивой изумрудной травы. Гнѣзда свѣжей зелени выходили мѣстами на самую дорогу и изумленный глазъ съ наслажденіемъ отдыхалъ на пучкахъ зеленой травы послѣ унылаго вида бушующаго моря, мертваго берега, грязной топи и пожелѣвшей листвы садовъ. Буря, непогоды, даже снѣга и морозъ не могли убить жизни въ этихъ крошечныхъ растеньицахъ борющихся съ зимой за право жить, процвѣтать и расти. Какъ протестъ противъ снѣга и непогодъ, кое-гдѣ изъ зелени высунулись желтенькія головки золотушки (Tussilago), бѣлыя звѣздочки крошечныхъ маргаритокъ и розоватые колокольчики блѣдныхъ лилеекъ, растущихъ прямо изъ почвы безъ листьевъ и стебельковъ. И какъ ни злилась буря надъ моремъ и землей, какъ ни сыпало снѣгомъ небо, нѣжные вѣнчики маленькихъ цвѣточковъ устояли въ непосильной борьбѣ; привѣтливо изъ-подъ мокраго снѣга выглядывали они, словно улыбаясь безсилію бури и зимы.
Около часу уже мчатъ насъ по прибрежью рѣзвые кони почти не уменьшая шагу; они бѣгутъ кажется вровень съ греческими суденышками, которыя несетъ по волнамъ все свѣжѣющій вѣтеръ; въ вакхической пляскѣ среди разъяреннаго моря одно потеряло уже руль и паруса и пляшетъ теперь подъ рокотъ Балогъ и стоны вѣтра несущаго его на смерть.
Наконецъ, покидая берегъ Геллеспонта, дорога начинаетъ переваливать черезъ рядъ небольшихъ возвышеній-отроговъ горъ плато, отлого спускающихся къ морю. Слѣва ближе подходятъ эти возвышенности манящія издали своими лѣсами и зарослями кустовъ; самые перевалы тонутъ тоже въ зелени, еще не успѣвшей завянуть. Масса разнообразныхъ кустовъ, мелколистнаго колючаго дуба, миртовъ и туевидныхъ породъ еще не сбросила своей листвы и даже сохранила свои зеленый колоритъ; совсѣмъ темными смотрятъ группы мелкихъ дубковъ, еще ярче выдаются мирты и вѣчно зеленыя туйи. Двѣ, три птички съ боязливыми криками летаютъ въ этой заросли, испуганныя нашими конями; какая-то пичужка пробуетъ затянуть свою пѣсню, но быстро замолкаетъ заглушенная, видно, мокрымъ снѣгомъ, слѣпившимъ и наши глаза. Кое-гдѣ среди кудрявой листвы кустовъ показываются изумленныя головки бѣлыхъ курдючныхъ овецъ и длиннорогихъ черныхъ козъ; высокіе стройные пастухи съ двухстволками за плечами подымаются за ними закутанные въ какіе-то лохмотья чтобы чрезъ минуту скрыться вмѣстѣ со своими стадами. Заросли мелколистнаго дубка смѣнялись мѣстами группами болѣе крупнолистнаго дуба, который окрасилъ уже свою листву въ осенній огненно-красный нарядъ. Красивые яркокрасные плоды величиной въ грецкій орѣхъ или небольшое яблоко покрывали во множествѣ эту породу дубковъ. Невольное любопытство подстрекнуло познакомиться ближе со странными плодами малорослаго дуба. Красивые карминовыя и гранатовыя яблоки оказываются вблизи чернильными орѣшками -- болѣзненнымъ продуктомъ соковъ дуба вызваннымъ простымъ уколомъ крошечной орѣхотворки; многія яблоки подобнаго рода были наполнены желтоватою сердцевиной, мѣстами раструсившеюся въ пыль. Мнѣ припомнились невольно такіе же орѣшки Іорданской долины, которые русскій паломникъ обозвалъ содомскимъ яблокомъ за ихъ красивую внѣшность и полное страшной горечи и жгучей пыли содержимое. Чернильный орѣшекъ Троады славится во всей Малой Азіи и въ огромномъ количествѣ представляетъ предметъ вывоза всѣхъ прибрежныхъ пунктовъ Пропонтиды. За первою небольшою возвышенностью шла снова болотистая низмѣнность, чернѣвшая свѣжевспаханными полосами, на которыхъ еще бѣгали грачи; небольшой ручеекъ, бѣжавшій по горѣ въ море, пересѣкалъ эту ложбинку, кое-гдѣ настланную каменною гатью; красивыя группы деревьевъ склонились кое-гдѣ надъ водой; подъ ними, стараясь укрыться отъ бури и дождя, толпились пестрыя стада, жавшіяся въ кучу, хранимыя огромными злыми собаками и дикими на видъ пастухами, посматривавшими косо на проѣзжаго путника. Послѣ однообразнаго прибрежья мѣстность казалась здѣсь улыбающеюся; видъ красивыхъ покрытыхъ лѣсомъ и кустами возвышенностей приближавшихся слѣва, кое-гдѣ зеленѣющихъ полосокъ изумрудной зелени и небольшой деревни Сарайчика, замѣтной издали своими красными черепичными крышами, веселилъ утомленный взоръ; впереди направо на берегу моря виднѣлась изящная бѣлая башня маяка, ставшаго на мѣстѣ одного изъ древнихъ городовъ Троады. Мѣстность, помимо разнообразія своего рельефа, становилась интересною и по воспоминаніямъ связаннымъ съ нею... Мы ѣхали уже по области древней Троады, по дорогѣ, по которой, быть-можетъ, двигались на помощь осажденному Иліону отряды таинственныхъ союзниковъ, приходившихъ изъ глубины Малой Азіи чтобъ отразить обитателей Европы, впервые пришедшихъ на азіатскій материкъ. Вся эта мѣстность должна быть богата великими останками древности, которые погребены подъ слоями наносовъ и ждутъ своей очереди чтобы появиться на свѣтъ; не одинъ Шлиманъ, а десятки ихъ нужны чтобы раскопать и изслѣдовать область Троады.
Дорога невозможно тяжела; кони буквально утопаютъ въ грязи и размѣшанной глинѣ; бѣгъ ихъ уменьшился, мы пробираемся тихо какъ-будто черезъ каменный перевалъ. Еле выбравшись изъ низины, дорога поднимается на вторую небольшую грядку, идущую съ возвышенностей плато и кончающуюся въ морѣ песчаною косой, на которой стоитъ бѣлый маякъ Кенесъ-Калесси. Мѣстами среди вязкой красновато-желтой глины разбросаны камни еще болѣе затрудняющіе путъ. Вся грядка красиво заросла густою массой разнообразныхъ кустарниковъ, разцвѣченныхъ яркими красками осенней листвы; мѣстами ѣдешь буквально веселою зеленою стѣной можжевельниковъ и колючихъ дубковъ; мелкія красныя ягодки первыхъ, большіе желто-зеленые желуди вторыхъ и цѣлыя тысячи розовокарминныхъ чернильныхъ яблокъ, висящихъ на всѣхъ вѣткахъ мизійскаго дуба, еще болѣе разнообразятъ пестроту фона, на которомъ осень расписала свои цвѣты. Яркорозовые и краснобурые, желтокоричневые и палевые, яркозеленые и блѣдносѣрые листья вмѣстѣ съ темною зеленью можжевельника образовали пышный коверъ, легшій поверхъ унылой поверхности глины и камней. Кое-гдѣ выглядываютъ какъ ясные глазки бѣлорозовыя и блѣднолиловыя лилейки, свѣжіе листики трефоли и манжетки какъ-то стыдливо прячутся между корнями кустарниковъ; какія-то сѣрыя птички уныло перекликаются между собою, не находя убѣжища отъ пронизывающаго холода и дождя... Бури и холодъ давно уже выгнали отсюда милыхъ пѣвцовъ зелени, поля и камней; они улетѣли подалѣе, гдѣ вѣчно смотритъ съ голубаго неба привѣтливое солнышко, гдѣ не смѣетъ выть буря и крутиться метель. Не отыскать вѣтру тѣхъ бѣглецовъ, а тѣ что остались здѣсь, сумѣютъ пробить зиму на зло непогодѣ и снѣгамъ.
За второю грядкой снова низина и небольшой ручеекъ, который кони легко переходятъ въ бродъ; дорога пересѣкаетъ топи и болота, благодаря настилкѣ каменныхъ кубиковъ образующихъ длинныя гати и мосты. Красиво раскинулись тутъ группы деревьевъ и заросли кустарниковъ, идущихъ налѣво прямо на склоны возвышеній, все ближе и ближе придвигающихся къ прибрежію моря. Туманъ немного разсѣялся и показалъ ихъ красивые абрисы, склоны и ложбинки, усѣянные зеленью и одиночными домиками, ставшими подъ прикрытіе камней; гребень возвышеній, покрытый свѣжими снѣгами, бѣлѣлъ ярко среди сѣротусклаго общаго фона мрачнаго неба и печальной земли. Кое-гдѣ по дорогѣ попадались красивые каменные источники, обдѣланные тесаными плитами и снабженные высѣченными изъ камня корытами. Изреченія Корана украшаютъ ихъ пестрыми арабесками, а журчащія струйки воды придаютъ имъ жизнь и движеніе даже въ серединѣ глубокой зимы. Порой около нихъ собираются пестрыя стада овецъ и черныхъ длиннорунныхъ козъ, и тогда еще привѣтливѣе и живѣе кажется тихій безвѣстный ручеекъ.
II.
Еще разъ мы выходимъ къ берегу бушующаго моря на 8--10 верстѣ отъ Чавакъ-Келесси къ большому красивому зданію карантина. Выстроенное еще во время Крымской войны, оно теперь занято казеннымъ складомъ и оживляется только лѣтомъ и весной. Небольшая мощеная улица проходитъ надъ самымъ моремъ, яростно набѣгающимъ на облицованный камнемъ берегъ и маленькую пристань, уже полуразбитую волнами; съ десятокъ небольшихъ суденышекъ, повидимому, безъ экипажа, на крѣпкихъ якоряхъ, прыгали предъ зданіемъ карантина; они уже не пытались рѣзать волны, а покорно принимая ея удары, взлетали на гребень, спускались по ея склону, наклонялись, черпая бортами воду и по временамъ совершенно исчезали въ брызгахъ и пѣнѣ покрывавшихъ ихъ валовъ. Нѣсколько сонныхъ физіономій турецкихъ солдатъ выглянуло изъ построекъ карантина; двѣ-три собаченки рявкнули на проѣзжающихъ путниковъ; все населеніе казалось совершенно мертвымъ и пустымъ, и мы поспѣшили выбраться изъ этого мѣста, нѣкогда уловлявшаго холеру и чуму.
Покинувъ берегъ моря, мы пошли нѣсколько къ востоку на подъемъ къ возвышенностямъ окаймлявшимъ Кренкейское плато. Дождь и мокрый снѣгъ прекратились на время и дали намъ возможность полюбоваться прекрасною панорамой открывавшихся понемногу Геллеспонта и окружающихъ горъ. Скоро дорога ввела насъ въ красивую зеленую рощу пиній, еще сохранившихъ свои розоватокоричневыя шишки. Я не знаю лѣса красивѣе пиній; онъ сохраняетъ всю прелесть лиственной сѣни вмѣстѣ со строгою физіономіей хвойнаго лѣса; своею стройностію стволы пиній могутъ поспорить съ высочайшими соснами нашихъ сѣверныхъ лѣсовъ; яркость гі мягкость ихъ бахромчатой листвы придаютъ имъ особенный колоритъ, со свѣжестью и сочностью котораго не сравнится даже прославленная зелень дубковъ. Небольшой ручеекъ журчалъ подъ тѣнью линій; какъ временный потокъ, онъ еще не выработалъ себѣ ложа и прихотливо вился среди зелени, пучковъ высохшей травы, темныхъ кочекъ и полувоздушныхъ корней кустарника... Парочка веселыхъ трясогузокъ, помахивая черными хвостиками, суетилась около водицы; полумертвая отъ холода небольшая сухопутная черепаха, еле перебирая лапами, старалась уйти отъ уносящаго ее потока, но разбитая и безсильная, она тщетно цѣплялась о травинки и кочки и неслась далѣе по прихоти вольной струи...