Съ трудомъ выбираясь по вязкой глинистой почвѣ, мы начали свой подъемъ; съ каждымъ шагомъ все красивѣе и красивѣе становилась окрестность, несмотря на общій мрачный осенній колоритъ. Вездѣ по склонамъ живописно спустились рощи пиній и дубковъ. Красиво выступили изъ-за нихъ самые каменные обрывы и ложбинки, заросшіе сплошною кудрявою зеленью кустовъ. Направо, на спускѣ, въ полуверстѣ, виднѣется среди пиній большое словно дачное зданіе съ яркою красною крышей; оно смотритъ такъ привѣтливо среди этого моря зелени что кажется богатою виллой утонувшею въ садахъ. Мой спутникъ разказываетъ длинную легенду объ этой мѣстности, но я, мало понимая по-турецки, не могу передать ее цѣликомъ; я понялъ только то что тутъ нѣкогда стоялъ гаремъ одного стамбульскаго паши населенный его многочисленными женами. Десятки черноокихъ гурій, томившіяся въ этой почетной неволѣ, не видя по недѣлямъ своего повелителя, умѣли уходить изъ розовыхъ садовъ "Цвѣточнаго замка" въ рощи линій, гдѣ встрѣчали ихъ молодые пастухи, предпочитавшіе здѣсь пасти свои пестрыя стада. Никогда такъ не было весело въ темныхъ рощахъ Кускоя, никогда въ ихъ сѣни не раздавалось такъ много звучныхъ поцѣлуевъ подъ пѣсни беззаботныхъ бульбулей (соловьевъ), какъ въ то время когда здѣсь стоялъ богатый гаремъ Джіамиль-паши. Узналъ суровый сановникъ объ измѣнѣ своихъ черноокихъ прелестницъ и приплывъ темною ночью незамѣтно на галерѣ съ кучею вѣрныхъ рабовъ, окружилъ рощи, гдѣ гуляли его преступныя жены. Страшна была месть взбѣшеннаго старика, дорого поплатились молодыя красавицы за свое увлеченіе... Засѣченные до полусмерти иглистыми вѣтвями терновника и розъ, онѣ были зашиты въ шелковые мѣшки, сдѣланные изъ покрывала служившаго несчастнымъ во время ночныхъ прогулокъ, и спущены въ море по теченію быстраго горнаго ручейка... Стоны и жалобы замученныхъ еще понынѣ, говорятъ, слышны въ горахъ идущихъ отсюда на плато: не разъ видали даже почтенные улемы окровавленныя тѣни полуобнаженныхъ красавицъ, блуждавшихъ по рощамъ пиній и отыскивавшихъ мѣста, бывшія свидѣтелями ихъ земнаго упоенья.
Все выше и выше по вязкой глинистой тропѣ взбираются наши кони; на обрывахъ возвышеній красивыми слоями расположились разноцвѣтные пласты глинистыхъ породъ; сильно изборожденные весенними потоками, какъ морщинами, склоны легко взбѣгаютъ на самый верхъ плато; кое-гдѣ мѣстами для облегченія подъема дорожка выложена камнями, помогающими цѣпляться нашимъ привычнымъ горскимъ копямъ. Обходя небольшой. по красивый лѣсистый оврагъ дорога выходитъ почти на гребень красивыхъ возвышеній и идетъ по легкому склону среди красиваго лѣса линій, дубовъ, орѣшинъ и чинаръ. Какъ-то особенно свободно и легко чувствуешь себя въ этой ароматной зелени, въ этой безмолвной сѣни, куда не проникаетъ даже всемогущество бури, гдѣ сила жизни противустоитъ разрушающимъ силамъ природы. Еще болѣе прояснилось небо, дождь прекратился совершенно, еще быстрѣе побѣжали по небу, какъ клубы дыму, тучи, какъ будто улыбнулось солнышко, мрачное море вдругъ позеленѣло, аквамариновый цвѣтъ разлился по его поверхности, далеко открылся самый затуманенный горизонтъ. Слегка обрызнутыя сіяніемъ солнца красиво высились сѣросинія горы Ѳракійскаго Херсонеса; отсюда къ сѣверу, онѣ вмѣстѣ съ берегомъ Троады давали выходъ водамъ Геллеспонта, образуя западныя ворота Дарданеллъ. Далеко на синѣющемъ горизонтѣ вставали темные абрисы острововъ С'амотраки и Имбро; южнѣе ихъ еле виднѣлся за горами Троады красивый конусъ Тенедоса, а лѣвѣе поднималась въ туманѣ вершина синѣющей Иды. Внизу отъ насъ за покрытыми зеленью холмами плескалось синезеленое море, зубчатою линіей вырисовывались его окаймленные песками берега; далеко Позади виднѣлась еще масса построекъ Чанака, его форты и лѣсъ мачтъ, колыхавшгіхся на его незакрытомъ рейдѣ.
Но недолго продолжалось чудное видѣніе, снова налетѣли туманы, закрывшіе даже близь лежащій горизонтъ. Крѣпче закулся я въ свое цlljekoppe и погналъ быстрѣе кобардинскую лошадку. Незамѣтно по лѣсной. дорожкѣ, слѣдуя по самому гребню возвышеній, мы добрались до большой деревни Еренкёй. Сперва показались большія каменныя ограды, замыкавшія часть лѣса и сады, потомъ по склонамъ побѣжали виноградники, а за ними прикрытая съ нашей стороны большими дубами и чинарами выступила внезапно сѣрожелтая масса домовъ. Совсѣмъ незамѣтно выѣхавъ изъ лѣсу мы очутились на единственной длинной улицѣ деревни, пересѣкающей ее насквозь и вымощенной на манеръ городскихъ. Обыкновенно считаютъ отъ Чанака до Еренкая около четырехъ часовъ, тогда какъ мы, несмотря на страшную непогоду, благодаря крѣпости нашихъ лошадей, проѣхали это разстояніе въ 2 1/2 часа. Большая красивая деревня, тоже вѣроятно стоящая на мѣстѣ одного изъ знаменитыхъ городовъ Троады, заселена сплошь одними Греками, несмотря на свое турецкое названіе. Спускаясь амфитеатромъ по склонамъ плато къ морю, окруженная лѣсами пиній и дубовъ, среди которыхъ какъ-то особенно вырисовываются красныя черепичныя крыши и красивая бѣлая колокольня, царя надъ массою сѣрожелтыхъ зданій, она кажется небольшимъ христіанскимъ городкомъ. Нѣсколько кофеенъ, локанда и порядочный ханъ украшали главную улицу, но главною красотой ея были десятки молодыхъ Гречанокъ, разодѣтыхъ въ живописные національные костюмы и расположившихся поэтическими группами у всѣхъ входовъ этихъ герметически закупоренныхъ домовъ. По случаю святокъ и безъ того живописные костюмы блистали шелками, бархатами, позументами и золотымъ шитьемъ. Небольшія круглыя шапочки на головкахъ, яркія куртки, батистовыя рубашки, полураскрытыя на груди и цвѣтныя юпки были расшиты золотыми и серебряными узорами. Большія связки бусъ, украшенія изъ монетъ, ожерелья, браслеты, блестящія металлическія бляхи и пояса, все это было такъ къ лицу этимъ стройнымъ, черноокимъ, смуглымъ красавицамъ Еренкёя. Нѣсколько дѣвушекъ, видно испуганныхъ внезапнымъ появленіемъ иностранца въ какой-то полукожаной хламидѣ въ сопровожденіи вооруженнаго Черкеса, поспѣшили за двери, но какъ онѣ не старались спрятаться, я видѣлъ блестящія черныя очи, сверкавшія изъ-за рѣшетокъ оконъ и дверей.
За деревней мы снова вышли на просторъ, гдѣ гуляли бури и непогоды... Встрѣчный вѣтеръ былъ такъ силенъ что захватывало дыханіе. Сейчасъ за Еренкёемъ великолѣпный видъ, къ несчастью полузакрытый для насъ... прямо передъ нами былъ глубокій спускъ въ обширную равнину, упирающуюся въ море и перерѣзанную нѣсколькими легкими отрогами возвышеній, идущихъ отъ главной массы плато. Еренкейская возвышенность была однимъ изъ выдающихся мысовъ послѣдняго, и мы, переваливъ ее, должны были снова опуститься въ низменность; знаменитое плато Троады здѣсь отошло далѣе на востокъ; образованная наносами рѣчныхъ потоковъ равнина растилалась отъ его подножія до береговъ Архипелага; передъ нами, немного налѣво въ бѣловатомъ туманѣ вырисовывались обрывы возвышеній, окаймляющихъ прославленное Шлиманомъ плато Еиссарлика; самое мѣсто развалинъ Трои тонуло на сѣрѣющемъ горизонтѣ въ облакахъ тумана и дождя. Мы начали спускъ въ эту низину, сейчасъ же за околицей Еренкёя.
Не легокъ былъ этотъ спускъ на вѣтру, силящемся опрокинуть и всадника, и коня; узкая глинистая тропка была такъ вязка что лошади наши скатывались гі скользили; а масса каменныхъ обнаженій, облизанныхъ дождями и покрытыхъ ледяными пластинками, мѣстами совершенно затрудняла спускъ. Только слѣзши съ копей и ведя ихъ подъ уздцы, мы смогли благополучно спуститься съ Еренкёйскаго перевала. На спускѣ по сторонамъ видны кое-гдѣ пашни, виноградники и группы обнаженныхъ кустовъ.
Спустившись въ низину, мы лопали снова въ мѣстность пропитанную водами, стекающими съ горъ и застаивающимися на непроницаемой для нихъ каменистой подпочвѣ. Богатые луга растилаются здѣсь на многія десятки верстъ, наполняя весной всю окрестность ароматомъ полевыхъ цвѣтовъ. Высокая трава и иглистые, какъ клубки дикобраза, пучки болотныхъ растеній уже издали показывали самыя топкія мѣста; масса небольшихъ лужицъ, какъ свѣтлые глазки, были разсыпаны на этой низинѣ, красивыя группы деревьевъ, собранныя въ рощицы и разсѣянныя отдѣльными кучками, глядѣлись въ нихъ какъ въ зеркала, оживляемыя только стаями болотныхъ и голенастыхъ птицъ. Онѣ не всѣ покинули берегъ Геллеспонта; маленькіе кулички, несмотря на снѣгъ и непогоду, еще бѣгали по вязкой окраинѣ болотца; еще съ крикомъ носились надъ нами стада утокъ, проводящихъ зиму на морскихъ берегахъ; уныло, какъ философъ, стоялъ въ своей задумчивой лозѣ одинокій журавль, словно сбираясь покинуть родное болото, гдѣ уже попрятались лягушки и червяки.
Пробираясь этою мокредью, мы скоро вступили въ мѣсто густо заросшее различными деревьями, достигающими огромной толщины. Эту красивую, особенно лѣтомъ и весной, площадь нельзя было назвать лѣсомъ; отдѣльныя деревья не были довольно близки другъ отъ друга, каждое изъ нихъ было болѣе или менѣе самостоятельно, но всѣ они придавали веселый видъ всей этой равнинкѣ, которую можно смѣло причислить уже къ полямъ и житницамъ Иліона. Около часу мы ѣхали этими перелѣсками, пока среди зелени не показалась впереди жалкая турецкая деревня Халилали, сумѣвшая быть бѣдною даже среди мѣстности могущей прокормить десятки такихъ деревень. Плоскія крыши Хулилъ-ели, жалкія мазанки, кучи навоза стоящія передъ селеніемъ, непроходимая грязь, въ которой тонутъ сѣрожелтыя лачужки, и нѣсколько ощипанныхъ собакъ выскочившихъ съ громкимъ лаемъ изъ деревни,-- все это плохо гармонировало съ настроеніемъ путника, уже ѣхавшаго по классической почвѣ Иліона. Чувство нѣкоторой досады уже начинаетъ прокрадываться въ душу, особенно когда рядомъ съ уродливыми лачужками турецкихъ бѣдняковъ видишь великолѣпные обломкли мрамора, куски фризовъ и колоннъ; много ихъ пошло для того чтобы подпереть стѣны мазанокъ Халилъ-ели и заложить щели осыпающихся оградъ для скота. Еще болѣе обломковъ древнихъ камней, быть-можетъ нѣкогда украшавшихъ храмы, можно найти на кабристанѣ (кладбищѣ) этой деревеньки.
Я поторопился какъ можно скорѣе проѣхать эту жалкую кучку лачугъ, ставшихъ на почвѣ священной Троады, и углубиться снова въ перелѣски деревьевъ, уныло шелестившихъ остатками листвы. Пусто и мертво было въ этихъ кудрявыхъ рощахъ, гдѣ весной царитъ веселый птичій міръ; какія-то сѣрыя пугливыя птички, пріютившіяся въ кроны небольшихъ дубковъ, стаи вороновъ и веселыя группы болтливыхъ сорокъ не могли придать жизни засылающему лѣсу, который будили лишь только вѣтры, да стоны моря потрясающаго берега. Большіе заросли кустовъ, мѣстами ставшія на самой дорогѣ, мѣшали нашимъ лошадямъ: небольшія впадины, кочки и крошечныя жилки временныхъ потоковъ бороздили низину; кое-гдѣ виднѣлись стада черныхъ буйволовъ, тонкорунныхъ козъ и овецъ пасущихся круглый годъ на поемныхъ лугахъ Симоиса. Скоро мы выбрались изъ области деревьевъ и кустовъ на сильно болотистую, мѣстами толкую равнину, которая спускается незамѣтно къ берегамъ одной изъ прославленныхъ Иліадой рѣкъ. Полчаса хорошаго пути приводитъ насъ къ болотистой топи, густо заросшей высокими травами, среди которой течетъ жалкая рѣченка Думбрека-чай; минуя каменный небольшой мостъ, остающійся ниже, мы переходимъ ее вбродъ, не думая что подъ нами бѣгутъ воды могучаго Симоиса. Глинистый берегъ, поросшій болотными травами, заполнившими самое русло Думбрека, грязь и топи, замѣнившія воду во многихъ мѣстахъ, жалкая струйка въ двѣ, три сажени, движущаяся среди густой заросли, и небольшой размывъ, все это мало говоритъ воображенію, какъ и прославленная равнина Иліона. Могучій Симоисъ обратился въ болотистый ручеекъ, ристалище героевъ стало мокрою низменностью, гдѣ утопая по колѣно бродятъ черные буйволы и ихъ пастухи; въ самой Троѣ я уже не чаялъ видѣть чудесъ.
Перебравшись черезъ Думбрекъ-чай, около получаса мы еще ѣхали у подножія плато виднѣвшагося намъ съ самаго перевала у Еренкея; глинистые обрывы его мѣстами круто спускались къ равнинѣ Симоиса; кое-гдѣ на нихъ встрѣчались одинокіе кустарники и кучки пожелтѣвшей горной травы. Сѣверо-западный уголъ этого плато, выдвигающійся мысомъ въ равнину, орошенную съ сѣверо-востока Симонсомъ, а съ запада широкимъ Мендере и составляетъ знаменитую возвышенность Шесарлико, гдѣ Шлиманъ отыскалъ и раскопалъ священный городъ Пріама.
Чѣмъ ближе подъѣзжалъ я къ этой темной массѣ, словно гигантскому кургану, поднявшейся гордо надъ долиной Думбрека, тѣмъ сильнѣе билось мое сердце, какъ будто предъ встрѣчей съ дорогимъ существомъ. Радость свиданія омрачалась какою-то безотчетною тоской, сердце вдругъ сжалось, и я остановился невольно -- Гиссарликъ яхынъ эффенди (гиссарликъ, близко господинъ)! торопилъ меня проводникъ, не понимая причины моей остановки. Но я стоялъ попрежнему, не двигаясь съ мѣста, словно боясь двинуться впередъ по равнинѣ залитой кровью лучшихъ сыновъ Эллады. Я не могу дать себѣ отчета что въ эти минуты происходило со мною, но я бы не двинулся впередъ, еслибы лошадь не тронулась сама собою. Еще нѣсколько минутъ мы ѣхали у подножія обрыва, пока на гребнѣ его не показались лачужки жалкой деревушки Чиблакъ. Недалеко отъ нея начинается подъемъ на прославленное плато Гиссарлика.