Перенесемтесь мыслью, читатель, на время в Сахару за Гадамес в стоянку Туарегов, куда привел меня Ибн-Салах после двухдневного пути к югу от оазиса, в место проклятое для всех исключая Таргвиев, излюбивших его почему-то, несмотря на то что оно могло бы украшать Дантов ад или чистилище. Но Туареги и без того проклятые, отверженные люди, как то показывает настоящее их арабское название Таргви. Они "исчадия ада", которых должны сторониться верные мусульмане, потому что проклятый Туарег не исполняет законов и предписаний Корана, не творит ни молитв, ни омовений, ни милостыни, не имеет ни имамов, ни мечетей, не предпринимает хаджа, священного паломничества ко гробу Магометову, хотя и считает себя мусульманином. Молитва и паломничество требуют времени, омовение -- воды, милостыня -- изобилия, мечетей нельзя иметь народу вечно находящемуся в пути, а иметь и содержать духовенство вовсе не по нутру воинственному Туарегу, тем более что ему и самому часто есть нечего. Да, быть может Туарег и не исполняет со внешней стороны так пунктуально предписаний Корана как Арабы, но за то он в десять раз нравственнее и благороднее выраждающегося Араба; все лучшие качества и свойства берберской крови, воспитанной в свободе и на просторе под кровом голубого неба, присущи Туарегу, этому нравственнейшему из обитателей пустыни.
Не ищите в Сахаре городов населенных Туарегами; народ вечно путешествующий иметь их не может; он живет только во времени и пространстве, как картинно выразился один из немногих исследователей Великой Пустыни. Бесплодное, еле покрытое клочками жидкой травы, каменистое гамада, могущее похвастаться разве одним глубоким сажени в четыре-пять колодцем, в котором живут даже небольшие рыбки, Бог весть как туда попавшие, занято часто временною стоянкой сынов пустыни и покрыто несколькими десятками палаток и хижин того или другого племени, живущего вместе со своими вассалами. Благородный, чистокровный Туарег никогда не поселится в хижине, где могут жить только рабы; он живет со своею семьей, как и подобает номаду, в шатре, кровля которого сделана из грубой темной, белой или полосатой (белой с черным) шерстяной материи или даже кожи поддерживаемой кольями; цвет этих покрышек иногда бывает и красный, в который Туареги любят окрашивать даже кожи. Хижины крыты тем же материалом или соломой, тогда как стены их сделаны из ветвей тростника и даже глины. Шатры и хижины располагаются группами в пять, десять, пятнадцать, составляющих родственный кружек, семью; расположение палаток каждой семьи есть круг, центр коего отводится для загона скота. Старый Ибн-Салах, пользуясь своим широким знакомством, поселил меня в одной из таких деревушек ( эрхеуэн ), где я был принят хотя и с недоверием, но очень приветливо и любезно. Ревнивый к своей свободе и пустыне, Туарег недолюбливает Европейца, чуя в нем своего врага, ненавидя в нем деспота, стремящегося подчинить всех и все своей власти; иной ненависти или презрения к Европейцу не питает сын пустыни, для коего он все-таки существо высшее по природе, melior natura. Он уверен что Европеец хитрее дьявола и что всякий белый непременно колдун, могущий не только приносить все доброе и злое, но и принимать какую угодно форму. Частенько я примечал что могучий атлетический Туарег, разговаривавший со мной при помощи Нгами или Ибн-Салаха, как-то нервно перебирал руками свои многочисленные амулеты, словно стараясь парализовать дурной глаз белокожего колдуна.
Чорт для Туарега, как и для всякого другого номада, сильнее Бога, и суевер усомнится скорее в божеской чем в дьявольской силе, проявляющейся разнообразно в пустыне. Почтение ко мне, как адхалибу, смешивалось постоянно с чувством страха и недоверия, как к человеку высшей природы, колдуну, и Ибн-Салах не раз передавал мне рассказы Туарегов видевших злого духа ( идебни ), ходившего около палатки франкского колдуна, и души умерших, появлявшиеся около их становища, в то время когда я там гостил.
Несмотря на все эти предубеждения, я дружно жил с Туарегами, не видел ни одного угрожающего жеста или движения, не слышал ни одной насмешки обращенной ко мне. Помнится мне много прекрасных часов проведенных в лоне пустыни среди этих полудиких сынов ее, не знающих никакой власти, никакого предписанного закона на земле. Словно только что пережитые встают пред моими умственными очами целые сцены, живые образы, во всей своей цельности, простоте и вместе поэзии, и я уверен что эти образы и сцены еще долго можно будет видеть в Сахаре, как и в пустынях Азии, потому что человек пустыни, как и она сама, не изменяются веками даже в деталях. Проходят века, цивилизация идет быстро вперед, а сюда, в пески и горы Сахары, не заходит прогресс иначе как воробьиными шагами; вечно кочующий номад остается таким же как и тысячу лет тому назад. Хотя порой проникают плоды цивилизации и сюда в беспредельную глушь пустыни, но им не нарушить течения жизни сложившейся тысячелетиями и обусловленной всеми естественными и историческими причинами в каких от века пребывала Сахара.
"Вот они типы давно минувшего, настоящего и далекого будущего, их нельзя упрекнуть в быстрой изменчивости", восклицает Лепаж, говоря об обитателях пустыни. Счастливый по своему народ, довольные сами собою люди, умеющие и в мертвой пустыни, откуда бежит другой человек, находить и устраивать свое счастье. И чем больше я вглядываюсь умственным оком в галлерею типов фотографировавшихся в моей памяти, тем рельефнее и живее из целого ряда их встают типы обитателей Сахары. Я представляю их себе и теперь как живых, но перо отказывается их живописать. Встает предо мною могучая, словно из гибкой стали или из одних мускулов выкованная фигура Туарега с его верблюдом, оружием, полуприкрытым лицем, огненными глазами, вся увешанная амулетами. Часто раскрашенные лицо его и руки индиговою краской, в защиту от внешних влияний; все тело принимающее голубой цвет от линяющего платья окрашенного в тот же цвет, -- поражают человека видящего впервые этого раскрашенного грозного номада Сахары, и ему кажется понятным страх внушаемый Арабам этими истыми сынами пустыни. Я не видал чтобы молодые Туареги носили деревянные, железные и костяные кольца на свободном краю нижних век и в ушах для отвлечения дурной крови от глаз и других органов чувств, но так как это утверждает Дюверье, сказанное должно считаться фактом, и я легко представляю себе впечатление которое может произвести такой дикарь с кольцами в веках и в ушах.
В противуположность непрекрасному полу, красящему лицо в синий цвет, дочери пустыни окрашивают его охрой до того что оно кажется желтым; с преобладающим голубым цветом их одежд это представляет своеобразное сочетание, не производящее особенно приятного впечатления, тем более что женщины Туарегов в общем недурны и между ними встречаются настоящие красавицы смешанного арабского и берберского типа. Помнится мне не одна стройная фигурка в длинной голубой блузе, схваченной на поясе красным кушаком, в белом или красном плаще, в который они драпируются с головой, украшенною хитро заплетенными косичками, покрытою куском материи, с монетами и стеклянными бусами на шее, серебряными браслетами на смуглых красивых руках, безделушками из стекла и амулетами болтающимися как на шее так и у пояса. И эти голубые, часто стройные фигурки не составляют у Туарега той вещи какою считалась женщина на всем Востоке с незапамятных времен. В этом заключается огромная разница между Туарегами (как и Берберами вообще) и всеми остальными народами мусульманского, мира.
В то время как всякий другой мусульманин в женщине видит лишь оживленную вещь, служащую к его усладе, или рабочий скот, которого он не стесняется заводить целые десятки, ревнуя притом своих гаремниц до nec plus ultra, свободный сын пустыни придерживается во всем относящемся к женщине самых противоположных понятий, приближаясь к цивилизованным народам и своеобразно решив вопрос об эманципации. Глубокое чувство равенства, присущее Берберу вообще, у Туарега развилось в полный принцип, который может быть выражен не только относительно женщины, но и всех словами: liberte, egalite, fraternite... Туарег возвысился до рыцарского отношения к женщине, и в этом отношении, как и во многих других, заслуживает живейшей симпатии.
Никогда у своего очага Туарег не заведет другой жены; избранная им раз подруга жизни есть настоящая избранница сердца, а не навязанный товар, расхваленный досужим сватом и торговцем; неизвестное у мусульман общение между молодыми людьми обоего пола широко практикуется между Туарегами, и это единственный из известных мне мусульманских народов который знает что такое ухаживание за молодою девушкой и испытывает всю прелесть невинного общения одновозрастной молодежи обоего пола. Дочь Великой Пустыни свободна в выборе себе мужа, и даже выйдя замуж может иметь сколько угодно друзей не злоупотребляя возлагаемым на нее доверием.
Помнятся мне прекрасные ночи когда в становищах Туарегов шли вечерние фантазии (всякое веселье, пиршество), когда суровый сын Сахары проявлял не идущую к нему веселость и резвился как ребенок в кругу своих родичей, а на утро опять садился на быстроногих мехари и мчался в необозримой шири родных песков, следя за всем что делается на ее бесконечном просторе, о чем ведать должны только небо да Туарег.