-- Да вот, пёсика проводить. Ему прогуляться надо...
И пошёл в студёную зимнюю ночь, -- был он уже с седыми волосами -- прогуливать своего, уже постаревшего и смирившегося пёсика по Лиговке. А ещё через год или через два, тоже в мой приезд, хоронил он своего песика и что-то вроде гробика соорудил ему и куда-то в укромную и удобную ямочку положил...
И у Н. Ф. были предметы, возбуждавшие в нём не то что ненависть, а какое-то неодолимое отвращение, какую-то даже мало понятную гадливость. Как-то дело было у него в кабинете, -- читал он корректуру моей статьи, нужно было спешить, и мы вместе исправляли её, -- и вдруг он бросил перо и с волнением выговорил:
-- Что это у вас, С. Я., за приверженность к слову "гнусный"?
Я стал было защищаться и доказывать, что слово это яркое и в некоторых случаях незаменимое, а он всё волновался, ходил по кабинету и говорил:
-- Понимаете, самый звук скверный, подлый, гнусный, гадкий.
Тогда я понял, потому что вспомнил, как однажды шли мы с ним по лесу, в дачном посёлке под Н. Новгородом, и змея выползла из-под листьев, и как Николай Фёдорович побледнел и затрясся и схватил меня за руку. Я тогда был также удивлён, и только Александра Никитична, супруга Николая Фёдоровича, объяснила мне тогда, что для него и в молодости было непереносно видеть всё ползучее, не только ядовитых змей, но безвредного ужа, только потому что он ползучий. Очевидно, непереносно было даже "гнусное" слово. Это так ярко осталось у меня в памяти, что я выбросил слово "гнусный" из своего лексикона и, кажется, сейчас в первый раз употребляю его с того времени.
Н. Ф. был чрезвычайно терпимый человек и не только признавал, но и уважал всякие мнения, лишь бы они были искренние, открытые, но он ненавидел всё низменное, ползучее, лицемерное, лгущее, что стелется по земле, по потаённым местам, что не осмеливается поднять голову, выступать открыто. У него был редкий музыкальный, но ещё более редкий духовный слух. Он был необыкновенно чуток и необыкновенно тонко различал все фальшивые ноты, какими бы благородными словами ни прикрывались они; и при всей его снисходительности, деликатности и терпимости, Н. Ф. был непримирим по отношению к лгущим, ползающим людям, -- были ли то люди общественной или политической, деятельности, или люди литературы, уловляющие рынок и только соответственно рынку направляющие свою литературную эволюцию.
----
У меня нет другого более подходящего слова, которое лучше бы определяло Н. Ф. Анненского, -- он был великодушный человек.