Не в суд и осуждение... Учёный может искренне веровать, что именно его научная работа, художник может думать, что красота и возвышенное, что он внесёт в жизнь, что именно они прекратят шум и беспорядок улицы и в конце концов потушат и вопли, и стоны, -- но для этого нужно было быть сделанным из другого теста, чем Анненский. У него всю жизнь был чуткий, напряжённый слух и были широко открыты окна на улицу, и всякое насилие, которое совершалось на улице, которым была полна и полна есть русская улица, всякий вопль оттуда о помощи захватывали его всего, отрывали от спокойной умственной работы и неотступно звали его к помощи, к протесту, к собиранию русских граждан на помощь и на протест.
И профессором истории, к чему он готовился, он не сделался ни под давлением внешних условий, а потому, что позвала его улица, что он ушёл на борьбу со злом и насилиемъ.
Повторяю, -- одних внешних условий мало для понимания Анненского и его жизни. Можно с полным основанием поставить вопрос, почему же он не сделался крупной величиной в той области, которая все-таки менее других сфер человеческой деятельности зависима от общих условий русской действительности, -- в литературе? И здесь мы подходим к пониманию основной черты его личности, основы его психологического "я".
Он был прирождённый общественный, политический деятель, в той же мере, как бывают прирождённые математики, прирождённые, предуказанные властители красок и звуков. И притом он был то, что определяется новым словом "лидер", человек, собирающий около себя людей, человек, выражающий их мысли и чувства, зовущий их к деятельности и направляющий эту деятельность. И тоже -- прирождённый лидер -- это была единственная позиция в жизни, которая могла бы использовать всего Анненского и которая заполнила бы всю большую душу Анненского. Только с этой точки зрения и понятен он весь полностью. У него было всё, что необходимо для лидерства: государственный ум, огромная и разносторонняя эрудиция, память и понимание, светлый и трезвый ум в соединении с горячим сердцем, но в нём было ещё большее, самое главное, определяющее прирождённого лидера, -- он был нужен толпе и толпа нужна была ему.
Н. Ф. развёртывался весь полностью, настоящий Анненский, только на людях, на собраниях, -- каких бы то ни было, деловых или дружеских. Он был оратор, блестящий оратор, -- из тех, которые родятся, а не делаются ораторами. Его речи не блестели закруглёнными обточенными фразами, заранее придуманными экспромтами, они были всегда страстными, -- иронически .уничтожающими или зовущими, почти всегда были импровизациями, но для того, чтобы сказать речь, ему нужно было проникнуться настроением окружавших его людей. Я помню много случаев, когда Н. Ф. начинал говорить не настроенным. И мне бывало обидно, когда он путался, повторялся, подыскивал выражения и волновался, что не находит их. И я всегда чувствовал, когда к нему приходило. Приходило из чужих лиц и душ собравшихся около него людей, из настроения толпы, когда он чувствовал, что сливается с ней. Тогда он делался неузнаваем, -- лилась блестящая речь, его голос креп и появлялся характерный широкий жест его больших мускулистых рук, -- словно устранявший препятствия и расчищавший путь, -- и лицо его изменялось, и вырастала его крупная скульптурная фигура.
И тянуло к нему людей. Где бы то ни было, -- на дружеских собраниях или в деловых заседаниях, без всяких усилий с его стороны, он делался центром. Вокруг него разгоралась беседа, вспыхивали споры. Предо мной яркая картина многолюдного перед-революционного банкета, когда настроение ещё только складывалось, куда собралась пестрая, разнокалиберная публика. И все глаза смотрели в ту сторону, где виднелась седая голова Анненского и чувствовалось, что люди ждут, что Анненский соберёт их, собравшихся, но ещё не собранных, выразить их смутные, ещё не определившиеся чувства и ещё не выразившуюся волю, что он развернёт пред ними путь и своим широким жестом укажет им этот путь...
Он был всегда лидером, -- на всех собраниях, были ли это статистические заседания, или нижегородские литературные собрания, или ужины в петербургской кухмистерской, банкеты, или заседания "союзов", или редакционные понедельники "Русского Богатства", в котором он сделался лидером со смерти Н. К. Михайловского. И он был выразителем всех настроений, -- кроме равнодушного, -- которые владели окружающими людьми, -- и протеста, и гнева, и веселья, когда люди хотели радости и веселья.
У Н. Ф. было редкое остроумие, быть может, столь же редкое, как и его необыкновенная память. И он всегда был остроумен: случалось, серьёзнейшие, строго деловые редакционные понедельники вдруг прерывались заразительными блёстками остроумия Анненского, и озабоченные редакторские лица загорались весельем и смехом. Но настоящее остроумие Н. Ф. Анненского проявлялось опять-таки на толпе, когда она собиралась для веселья, -- на былых редакционных ужинах "Русского Богатства", на вечерах тех 2-3 петербургских домов, где собирался весь литературный Петербург.
Всегда лидером веселья был Анненский, около него чаще всего раздавались взрывы смеха, он вносил особо-радостное настроение в среду людей. Его остроумие было особенное, принадлежавшее только одному Анненскому, -- какое-то внезапное, для всех неожиданное, яркое и блестящее. Его остроты но переходили в сарказм, и не было обижающего и язвящего в его остроумии. Как-то на одном из таких вечеров был объявлен конкурс на самые несуразные остроты с предусмотренным штрафом именно за удачные остроты, -- там было много остроумных людей, но, конечно, победителем остался Анненский. Его остроты, с соблюдением условия несуразности, были особенно ярки и неожиданны и, конечно, при несуразности, были самые умные остроты.
Кажется, тогда же я спросил Н. К. Михайловского, встречал ли он такого остроумного человека, как Анненский, прибавивши, что я такого не встречал.