-- Я встречал очень остроумных людей, -- ответил мне Михайловский, -- но разве встретишь другого Анненского?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И так случилось, так сложилась судьба, что человек, не находивший всю жизнь своего настоящего места в русской действительности, наперекор условиям русской действительности, стал под конец своей жизни тем, к чему предопределяли его особенности его натуры, занял место, которое использовало его всего, -- сделался лидером поднявшегося общественного движения. Если вспомнить роль Анненского в Петербурге в предреволюционный период на собраниях и банкетах, в союзах и на заседаниях различных обществ, то трудно представить себе этот период без Анненского, -- так он был виден, так он чувствовался, так везде он был нужен.
Он не попал в Государственную Думу и не сделался там тем лидером, который так нужен был в Думе, но и то, что он сделал по организации общественного мнения, по "собиранию" людей, было большим делом, которое отмечали многие из писавших о нём.
Да, под конец жизни... Он был уже старый, седой, с больным сердцем, но и старый и немощный он словно поднялся и помолодел и проявил изумительную энергию и напряжённую лихорадочную деятельность. И чувствовалось, что он попал в свою сферу, что он нашёл себя. Бывали случаи, когда у него не клеилась очередная литературная работа для "Русского Богатства" и перо валилось из рук, и казнил он себя, что не клеится и не налаживается, -- никаких таких случаев временной усталости небывало с ним за период его участия в общественной деятельности за последние годы. С одышкой, с мучительными спазмами в груди, он находил время и силы, чтобы посещать многочисленные собрания всегда с ответственной ролью председателя или оратора или, так сказать, согласителя. И семье его, и врачам, и нам -- друзьям его -- стоило великих усилий уговорить его, больного не идти на очередной редакционный четверг, в Комитет Литературного Фонда, на заседание Вольно-Эконом. Общества, или в какое-нибудь другое из бесчисленных заседаний, которые неотступно звали его к себе. И если он уступал, то всегда страдал, как будто он сделал нечто нехорошее, не исполнил какого-то долга.
-----
В русской литературе долго раздавались жалобы на отсутствие положительных типов в русских романах и повестях. Долго беллетристика была полна типами людей больших слов и малого делания, тоски и мечты и отсутствия воли, чтобы осуществлять эти мечты, утолить тоску, людьми раздумья и отрицания, пессимистами и нытиками. И если выводились сильные типы, то непременно свирепые, -- хищников, грабителей. И я помню, -- лет 30-35 назад некрологи об умерших общественных деятелях сводились к не, к тому, что он умерший был добродетелен, старой русской добродетелью -- "уйти от зла" и если не успел "сотворить благо", то по крайней мере "удалялся от зла", не был вором, грабителем, изменником и предателем.
Давно уже, если не в литературе, то в русской жизни появились положительные типы, и мы читали много некрологов о людях -- да, о людях, не удалявшихся, а подходивших вплотную к самому злу, чтобы удалить зло, стремившихся всей своей жизнью, а иногда и смертью, сотворить, внести благо в русскую жизнь. Таким положительным типом явился в русской жизни и Н. Ф. Анненский, и не будет преувеличением сказать, что в некоторых отношениях он был одним из наиболее ярких и светлых положительных типов в русской жизни за последние 50 лет. Уже по тому одному, что он был целостный человек, законченный, удивительно гармоничный, с юных лет и до могилы, до 69 лет боровшийся с основным злом русской жизни, насилием и произволом, и социальной неправдой жизни, стремившейся внести и вносивший благо в русскую жизнь.
Его вскормили 60-е года, -- и может быть, от них он получил высокий подъём души, широту кругозора, свой широкий жест, -- много влили в его душу 70-е года, он прошёл через последние десятилетия, никогда не равнодушный, всегда чутко прислушивавшийся и присматривавшийся к новым веяниям и новым типам, прошёл целостным и самим собой, Анненским. Он никогда не был ни Рудиным, ни Базаровым, ни героем "Трудного времени", не сделался ни надломленным гаршинским типом, ни чеховским ноющим персонажем, мечтающим только о разведении лесов и утешающим себя мыслью, что чрез 300 лет будет очень хорошо жить на свете... Он прошёл свою жизнь, гордый и жалостливый, сильный и нежный, никогда не отрывавший глаз от далёких перспектив и никогда не отворачивавшейся от сегодняшнего дня, мужественный человек с кипучей деятельностью, так легко переходивший из министерства в изгнание и из редакции в тюрьму и опять в тюрьму, -- этот делатель жизни из нового русского романа.
Он был интересен и знаменателен и как русский тип.