-- Спасти? Разве ты знаешь наверное, что неприятель придет к нам?
-- Наверное, и может быть, в нынешнюю ночь.
-- Кто тебе сказал?
-- Никто, но я в этом уверен.
-- Что ж, если придет, мы будем принуждены принять его. Что могут они сделать нам? Мы не солдаты. Пруссаки такие же люди, как и мы. Мы защищаться не станем, мы разделим с ними нашу провизию. Так как у нас нет оружия, они не встретят никакого сопротивления и не будут иметь никакого предлога, чтоб поступить с нами жестоко. Мы подчинимся закону победителя.
-- Да, и закону жестокому, говорю вам это, господин Липман. Вы должны, однако, сами это знать.
-- Теперь времена другие. Война ведется не так, как прежде. Народы уважают друг друга. После последнего ружейного выстрела в сражении, гнев уступает место состраданию и побежденным протягивают руку.
-- Да, да, верьте этому и пейте воду, -- сказал Жак Остер с громким хохотом. -- Видите ли, господин Липман, не во гневе вам будь сказано, вы пруссаков не знаете. Я давно рыскаю у границы и знаю их хорошо. Вы говорите, что поздно оставлять деревню, что надо покориться закону победителя. Но видите ли, господин Липман, я родился в Мительбахе. С тех пор, как деревня существует, мои родственники погребались на здешнем кладбище и я не хочу, чтоб их кости были осквернены пруссаками.
-- Не делай глупостей, друг мой. Последствия будут ужасны для нас.
-- Хорошо, хорошо! Я вам обещаю, что если они придут сюда, как намереваются, я такой задам им трезвон, что они будут помнить его больше двух недель.