Только изредка тишина эта нарушалась отрывистым лаем внезапно проснувшихся собак, которые опять тотчас засыпали.
Все огни были давно погашены в деревне, только в ратуше горел огонь.
Вдруг собаки подняли бешеный лай, скоро составивший страшный концерт, к которому примешались крики испуганных женщин и плач детей.
Дверь ратуши с шумом отворилась и вбежало пять человек, толкавших друг друга и кричавших с ужасом:
-- Пруссаки, пруссаки!
Липман бросился к бежавшим, убеждая их сохранить спокойствие, а особенно хладнокровие.
Это были товарищ мэра и члены муниципального совета мительбахского, добрые крестьяне, из которых младшему было более шестидесяти лет, одряхлевшие от лет и грубых работ, с волосами и бородами белее снега.
-- Господин мэр, -- сказал его товарищ, когда Липман добился тишины, -- пруссаки идут.
-- Наверно ли знаете вы это? -- спросил Липман. -- Не панический ли это страх? Не ложное ли это известие?
-- Ах! Нет, -- ответил товарищ, -- мы с кузеном Мейстером видели их.