Я изъявилъ полную готовность, но упоминаніе о двухъ годахъ съ лишнимъ опять неясной жутью шевельнуло мнѣ сердце, напомнивъ о календарѣ...
-- Скажите,-- спросилъ я,-- кому собственно принадлежитъ эта заимка?
Старикъ отвѣтилъ не сразу... Въ это время въ горницу вошла молодая дѣвушка, чисто и нарядно одѣтая, та самая, которую мы уже замѣтили въ общей избѣ за печкой. Она поставила самоваръ на желѣзный листъ, прибитый къ столу, и приготовила все къ чаю.
-- Ей вотъ -- принадлежитъ... Дочери моей, Аграфенѣ.
Я внимательно оглядѣлъ Аграфену. Мой спутникъ привсталъ, лихо закрутилъ сѣдоватые усы и сверкнулъ глазами...
Аграфена потупилась, повела глазами, слегка поджала нижнюю губу и завозилась у самовара. Она замѣтила наше вниманіе къ ея лѣсной красотѣ. И дѣйствительно, она была красива. Ей недоставало, пожалуй, красокъ, глаза были нѣсколько тусклы, но формы, линіи были безупречны. Лицо было бѣло, даже, пожалуй, нѣжно, но широкія брови и рѣзкій овалъ лица просили дикаго таежнаго фона.
-- Ей вотъ и отказана заимкат-о, Аграфенѣ,-- повторилъ старикъ, и что-то грустное прошло по его лицу.
При словѣ "отказана" мое воображеніе опять торопливо заработало, разыскивая черты какой-то романической исторіи, и я спросилъ, кому раньше принадлежала заимка.
-- Павлу Матвѣичу Ганецкому, вѣчная ему память...-- Старикъ широко перекрестился. Имя Павла Матвѣича Ганецкаго мнѣ было знакомо.
-- Значитъ, онъ умеръ!.. Давно ли?