Черезъ полчаса мы уже собирались въ дорогу. Ех-военный недовольно ворчалъ: онъ готовъ былъ, повидимому, заночевать на заимкѣ, но я такъ энергично настаивалъ на отъѣздѣ, что онъ крѣпко выругался и сталъ одѣваться. Уже въ шубѣ и дохѣ, онъ ухитрился довольно таки больно ущипнуть Аграфену, когда та провожала насъ съ поклонами на крыльцо.
Она не обидѣлась.
-- Заѣзжайте когда, не забывайте,-- приглашала она, играя глазами. Мнѣ стало противно и почему-то больно. Въ этомъ чувствѣ я не отдавалъ себѣ отчета, да и трудно было отдать: оно рождалось не въ работѣ мысли, а въ совокупности довольно смутныхъ ощущеній.
Отдохнувшіе кони бойко пронесли насъ мимо безвѣстной могилы... Дорога сильно шла книзу; мгла, казалось, раскрывала намъ свои объятія, и подъ трепетъ звонковъ и тихое колыханье кошевки я скоро сталъ засыпать, предоставивъ своему спутнику на полной свободѣ ворчать и злиться...
IV.
Посылочки мнѣ не удалось вручить адресату: я его уже не нашелъ въ томъ мѣстѣ, куда ѣхалъ. Пять лѣтъ съ тѣхъ поръ я возилъ съ собой небольшой пакетикъ, потерялъ надежду когда-либо исполнить данное мнѣ порученіе я недавно рѣшилъ вскрыть посылку. Думаю, что я не сдѣлалъ ничего предосудительнаго: въ пакетѣ оказалась кипа писемъ -- я ихъ сжегъ, не читая; тамъ же была и небольшая рукопись, которою я рѣшаю подѣлиться съ читателемъ.
"Хотѣлъ было выругать жизнь и не повернулось перо, а какъ будто и есть за что... Безумецъ тотъ, кто говоритъ въ минуту горечи: о, жизнь, какъ ты зла и обидно гадка!.. Можно порицать факты жизни, мертвые клочки огромнаго тѣла, оторванные отъ своего цѣлаго, лишенные связи съ нимъ... Но порицать жизнь, это почти кощунство... Или нѣтъ солнца надъ нами?.. или нѣтъ у разума своихъ лучей, что на встрѣчу солнцу посылаютъ свои могучія колебанія и тоже готовы наполнить міръ и тоже творятъ жизнь во всемъ, что есть у нея сознательнаго: и тѣ, и другіе лучи, скрещиваясь, творятъ ту великую бурю явленій, имя которой -- жизнь...
"Да, жизнь, жизнь!.. въ самомъ словѣ этомъ есть уже радость, смѣхъ и цвѣты. Можно, конечно, на все это набросить флеръ печали, тоски, ненависти, презрѣнія, но это будетъ только флеръ и даже очень прозрачный, онъ не уничтожитъ красокъ жизни, а придастъ имъ лишь особую прелесть поэзіи, сдѣлаетъ ихъ болѣе дорогими, болѣе цѣнными... Такъ за что же мнѣ хотѣлось выругать жизнь? Не могу вспомнить сразу. Голова горитъ, пульсъ бѣшеный -- у меня начинается тифъ, несомнѣнный и безнадежный. Можетъ быть, это и есть то, за что можно выругаться... Пожалуй. Жилъ себѣ человѣкъ, т. е. глядѣлъ на жизнь, прислушивался къ ея голосу, думалъ, чувствовалъ и вдругъ... тифъ, т. е. могила... Это обидно, это больно: но... если жизнь такъ гадка, тогда почему обидно, почему больно?.. Гадка жизнь, ну и уходи отъ нея и чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше... Однако, нѣтъ, уходить не хочется... Чего жалко?.. Нужно-ли отвѣчать: всего жалко, всего...
"Да всего. Жалко радостей, жалко и страданій. Жалко вѣры и жалко сомнѣній. Жалко всякаго самаго маленькаго дѣла, которое совершилъ, и жалко каждой маленькой ошибки, въ которую впадалъ...
"Пришла Аграфена и помѣшала писать: въ послѣдніе дни она ходитъ, такая печальная и такая ласковая, словно предчувствуетъ что-то... Съ Аграфеной у меня что-то неладное выходитъ, еще недѣлю тому назадъ я былъ увѣренъ, что люблю ее... Да, ее -- эту дикую и не развитую дѣвушку... А теперь, теперь мнѣ ее какъ-то вовсе не жалко. Странно это: неужели я поддался настроенію и даже мимолетному. Не знаю, но сейчасъ я думаю объ ней вполнѣ спокойно, можетъ быть, даже преступно спокойно, такъ какъ она-то несомнѣнно ко мнѣ привязалась... Однако, Богъ-съ ней. Сегодня я говорилъ на чисто со старикомъ... Что за хорошая душа и что за серьезный умъ. Я ему хотѣлъ подарить заимку, но онъ и руками замахалъ.