Поединокъ былъ отложенъ до слѣдующаго дня. Разкащикъ поплатился легкою раной за болтовню. Опалевъ остался невредимъ.
Объ этой дуэли заговорили въ свѣтѣ. Дмитрій былъ цѣлую недѣлю героемъ многихъ парижскихъ салоновъ. Понятно что голова его пошла кругомъ. Восторгъ его матери усилилъ еще его упоеніе. Она видѣла въ немъ достойнаго сына Россіи: надежды ея вполнѣ оправдались. Но думали что отецъ будетъ преслѣдовать его насмѣшками за неумѣстное удальство; вышло однако наоборотъ: старикъ потрепалъ его по плечу и сказалъ:
-- Браво! Мы поступили по-рыцарски.
Съ тѣхъ поръ Опалевъ стремился всѣми помышленіями къ Россіи. Ему было десять лѣтъ, когда мать ѣздила съ нимъ на три мѣсяца въ Москву, которую онъ запомнилъ будто сквозь сонъ. Онъ ее видѣлъ мелькомъ, какъ картину неизвѣстнаго края въ панорамѣ, но нѣкоторыя подробности его путешествія живо врѣзались въ его память. Онъ помнилъ что разъ утромъ заснулъ въ вагонѣ, и чья-то рука его осторожно разбудила. Опалевъ открылъ глаза и увидѣлъ надъ собой покрытое слезами лицо матери, которая сказала прерывающемся голосомъ:
-- Митя, гляди, вотъ Москва....
И его мечтательное воображеніе являло ему часто Москву, освѣщенную майскимъ солнцемъ. Онъ успѣлъ забыть улицы, дома, церкви, такъ мало похожія на иностранныя; но блестящая картина являлась ему часто и во снѣ. Часто рисовался предъ нимъ цѣлый городъ съ золотыми куполами, сіяющими на солнцѣ. Ему казалось иногда что онъ не доживетъ до той. минуты когда это видѣніе превратится для него въ дѣйствительность. Но прошло цѣлыхъ пятнадцать лѣтъ.... Опалевъ подъѣзжалъ опять къ Москвѣ. Онъ опустилъ стекло вагона чтобы взглянуть на нее; но Москва скрывалась за густою занавѣсью мятели, хлопья снѣга посыпались въ вагонъ, и Опалевъ поторопился поднять стекло. Нелли улыбнулась. Первыя впечатлѣнія были тяжелы.
-- Я на родинѣ, подумалъ онъ, разбуженный на другой день раннимъ звономъ колоколовъ.
Эти слова: "я на родинѣ", звучали для него чѣмъ-то торжественнымъ. Мнѣ надо ее изучить на мѣстѣ, вглядѣться въ нее, пожить уличною жизнью, говорилъ онъ, и послѣ завтрака пошелъ въ Кремль.
Морозило, вѣтеръ утихъ, солнце проглянуло: повсюду, надъ заборами, возвышались покрытыя инеемъ вѣтви деревьевъ, городъ со вчерашняго дня принялъ другой видъ, и являлся Опалеву въ той оригинальной красотѣ которую такъ цѣнятъ иностранцы. Прошедши Никитской и Александровскимъ садомъ, Опалевъ направился черезъ площадь къ Иверской. Часовня днемъ и ночью освѣщена десятками золотыхъ и хрустальныхъ лампадокъ. Богомольцы такъ толпились около иконы что Дмитрій былъ принужденъ остановиться у входа.
Направленіе вѣка поколебало его религіозныя убѣжденія, но не вполнѣ ихъ разрушило; онъ остановился на словѣ: "не знаю, не понимаю," и молился иногда, не пытаясь заглушить разсудкомъ душевнаго порыва. Въ часовню онъ зашелъ изъ любопытства, но при видѣ стремящейся къ ней съ безусловной вѣрой толпы, снялъ шляпу и перекрестился съ неожиданнымъ и безотчетнымъ чувствомъ. Долго и съ умиленіемъ смотрѣлъ онъ на обнаженныя и наклоненныя до земли головы.