-- Я, признаюсь, въ немъ ничего не вижу особеннаго, замѣтила Катерина Семеновна, разливая чай.
Ивлевъ улыбнулся, Даша вспыхнула.
-- Я не понимаю, мамочка, что вы этимъ хотите сказать. Что значитъ: ничего особеннаго? Онъ джентльменъ съ головы до ногъ, и по своимъ чувствамъ, и по наружности -- вотъ его особенность.
-- Я, матушка, иностранныхъ словъ не понимаю, перебила своимъ комическимъ тономъ Катерина Семеновна.-- А вижу -- человѣкъ какъ и всѣ; извѣстно, хорошо воспитанъ. Что бороду-то себѣ отростилъ? Да и у насъ она теперь не въ диковину.
-- Ахъ, Катерина Семеновна, сказалъ Ивлевъ смѣясь, и почти съ умиленіемъ взглянулъ на нее.
Смѣхъ Ивлева окончательно разсердилъ Дашу; но она вспомнила что хорошо воспитанныя дѣвушки не выходятъ изъ себя, не возвышаютъ голоса, и ни въ какомъ случаѣ не прибѣгаютъ къ рѣзкимъ выраженіямъ; къ тому же она смекнула что извѣстнаго рода холодность оскорбляетъ гораздо болѣе необдуманной вспышки. Она опустилась въ кресло и приняла позу которой не пренебрегла бы Настасья Богдановна.
-- О чемъ мы споримъ, мамаша? сказала она, съ принужденною и холодною улыбкой. Не родился тотъ человѣкъ который бы всѣмъ одинаково нравился. Что до меня касается, я васъ увѣряю что Опалевъ понравился мнѣ съ бородой,-- и понравился бы безъ бороды.... Но право, онъ и бороду носитъ en grand seigneur....
Катерина Семеновна отвернулась съ досадой. Даша достигла своей цѣли: Ивлевъ былъ глубоко оскорбленъ.
-- Дарья Васильевна, вы не въ духѣ, сказалъ онъ,-- и готовы сгоряча говорить то чего не думаете и не чувствуете.
-- А развѣ я сказала что-нибудь такое чему и повѣрить трудно? спросила Даша, небрежно на него взглянувъ.-- Если а не ошибаюсь, Николай Кондратьевичъ, вы всегда стояли за свободу чувства и мысли; странно было бы вмѣнить мнѣ въ преступленіе мою дружбу къ Опалеву, и даже мое мнѣніе объ его бородѣ!