-- Оставьте меня! со страхомъ и съ гнѣвомъ вскрикнула Даша, вырываясь изъ его объятій, и бросилась къ террасѣ.
Изумленный Опалевъ остался въ палисадникѣ. Онъ старался напрасно объяснить себѣ ея бѣгство. Ея стыдливость была оскорблена, но неужели она не проститъ, не пойметъ минутнаго, невольнаго увлеченія?... Неужели въ ней самой не заговорили въ эту ночь ни чувство, ни молодость?
"Но мы объяснимся завтра, думалъ онъ... я спрошу у ней.... я ей скажу...."
И онъ повторялъ себѣ что ей скажетъ, и какъ она проститъ, и чувствовалъ что пожертвуетъ всѣмъ, уладитъ все, устранитъ всѣ преграды чтобъ узнать тихое счастіе семейной жизни. Долго предъ нимъ бродила тѣнь Даши въ лунномъ свѣтѣ, и его глаза устремлялись на окно ея комнаты, въ которой свѣтился огонь. Наконецъ Опалевъ ушелъ къ себѣ, утомленный долгою прогулкой, и несмотря на свое волненіе, заснулъ на нѣсколько часовъ. Когда онъ проснулся, его камердинеръ подалъ ему письмо отъ Даши.
"Дмитрій Богдановичъ (писала она) я не знаю съ чего начать это письмо, но чувствую что должна съ вами объясниться, какъ мнѣ ни тяжело. Дмитрій Богдановичъ, я кругомъ виновата предъ вами; простите ли вы мнѣ? Нѣтъ ничего ужаснѣе презрѣнія хорошаго человѣка, а я чувствую что вы въ правѣ меня презирать. Я старалась вамъ понравиться изъ самолюбія; я любила другаго, я люблю его и буду его женой. Я уже давно избѣгаю васъ, чтобъ не краснѣть предъ вами.
"Признаніе моей вины не облегчаетъ моей совѣсти; я чествую что положила вѣчную преграду между вами и мной. Но позвольте мнѣ прибавить одно: никто васъ не уважаетъ такъ какъ я, не сочувствуетъ болѣе вашему положенію, никто не готовъ вамъ доказать столько дружбы и столько преданности.
"У меня не достанетъ духа встрѣтиться съ вами опять!"
Каждое слово этого письма входило какъ острый ножъ въ сердце Опалева; и не одно его сердце, но и самолюбіе было одинаково поражено. Раскаяніе и признаніе Даши раздражали его еще болѣе, отнимая у него возможность заклеймить ее презрѣніемъ. Ему стада тяжела каждая лишняя минута проведенная въ ея домѣ, и несмотря на плохія дороги, онъ объявилъ сестрѣ что надо выѣхать на другой день.
XVII.
Деревня въ которой Опалевъ долженъ былъ провести лѣто принадлежала его семейству съ незапамятныхъ временъ, и называлась Семеновскимъ. Полуразрушенная усадьба сохранила, подобно многимъ стариннымъ усадьбамъ, благородный аристократическій видъ. Домъ возвышался надъ обширнымъ дворомъ, обнесеннымъ каменною оградой и обстроеннымъ людскими, кухнями и флигелями. Украшающія ихъ башни, съ птицами на верхушкахъ, покривились и угрожали раздавать своимъ паденіемъ полуистлѣвшія крыши. Дворъ былъ весь пересѣченъ узкими, прямыми тропинками, пробитыми ногами многочисленныхъ семеновскихъ дворовыхъ; но тропинка ведущая изъ строеній къ дому заросла густою травой. Аѳанасій Ивановичъ Терлецкій, повѣренный Опалева, велѣлъ приготовить домъ къ его пріѣзду. Верхній и нижній этажи были одинаково просторны и расположены по одному плану; но приготовили нижній, по совѣту стараго садовника, который помнилъ еще дѣдушку Опалева, и доживалъ свой вѣкъ среди новыхъ поколѣній слугъ и господъ.