-- Увѣряю васъ. Иванъ Борисычъ съ философскою покорностью обрекъ себя на трудовую жизнь. Успѣетъ онъ -- хорошо, а нѣтъ -- я увѣренъ, онъ станетъ трудиться еще прилежнѣе и даже безропотно перенесетъ всякаго рода лишенія. Мнѣ матеріальныя лишенія испортили бы жизнь. Я рѣшительно-неспособенъ отказаться отъ прихотей; никакая философія не замѣнитъ мнѣ ихъ.
Мадлена задумалась.
-- А счастье? спросила она.
-- Счастье?.. Не хочу хвастать: счастье, по-моему, не возможно въ пустынѣ, или подъ соломенной крышей, куда его такъ охотно переносить идеализмъ юношей. Въ тридцать лѣтъ становишься взыскательнѣе, потому ли, что лучше знаешь цѣну счастья и отказываешься тратить цѣнное время на заботы о матеріальномъ, или потому, можетъ-быть, что въ извѣстные годы любовь охотница до теплыхъ комнатъ, до шампанскаго и трюфелей. Любовь въ извѣстные годы...
-- А вы про любовь?.. перебилъ Елецкій, подходя къ разговаривающимъ.
-- Мы про трюфели, отвѣчалъ Брежневъ, перенимая насмѣшливый тонъ Елецкаго. Я говорилъ Магдалинѣ Ивановнѣ, что нѣтъ такой любви, которая бы устояла противъ недостатка трюфелей. И не стыдъ ли для человѣчества, что честь ихъ открытія принадлежитъ собакѣ?
-- Это такъ, отвѣчалъ Елецкій. Вы, Брежневъ, достойны всякаго уваженія за такую дѣльную оцѣнку трюфелей. А ты, мой другъ, сдѣлай одолженіе, похлопочи-ка о чаѣ.
Мадлена удалилась, едва сдерживая негодованіе, возбужденное въ ней появленіемъ Ивана Борисовича; а онъ вслѣдъ ей весело проговорилъ:
Oui, la truffe est un fruit fatal
Le choléra morbus, la peste,