Когда Тарбеневъ распорядился отсылкою записки, Катерина Михайловна сказала:
-- Петровская была замужемъ за нашимъ родственникомъ. Я ей поручу Анну до времени вашей свадьбы. Изъ всѣхъ близкихъ мнѣ людей она одна меня не забыла, но обстоятельства не позволили ей сдѣлать для насъ все, что она хотѣла сдѣлать. Теперь она свободна и пріѣдетъ на мою просьбу... Помнишь ли ты Лизу? спросила она у вошедшей Анны.
-- Очень помню, maman. Она была у насъ въ деревнѣ и подарила мнѣ платье съ розовыми бантами.
-- Она очень полюбила тебя, замѣтила Катерина Михайловна.
-- Да. Что же тебѣ велѣлъ докторъ, maman?
-- Докторъ велѣлъ мнѣ поставить піявки.
Анна постоянно ухаживала за матерью, сама помогала ставить ей піявки, подавала ей лекарства въ назначенные часы и между тѣмъ находила время записать расходъ, присмотрѣть за порядкомъ въ домѣ, и продолжала увѣрять, что Викторъ обладалъ необыкновенною способностью волноваться безъ причины. Виктора возмущало это спокойствіе, которое онъ былъ готовъ приписать отсутствію чувства. Онъ бы въ Аннѣ предпочелъ порывы отчаянія и безразсудныя опасенія нѣжной природы... Ночью Катерина Михайловна была въ забытьи и бредила. Анна сидѣла у ея изголовья, а Викторъ, облокотясь на спинку кровати, молча смотрѣлъ поочереди то на блѣдное лицо умирающей, то на полное жизни лицо ея дочери.
Висѣвшая передъ образомъ лампада освѣщала эти двѣ женскія головы. И странное дѣло! Виктора въ первый разъ поразило ихъ сходство, въ ту самую минуту, какъ онѣ должны были поражать страшной противоположностью жизни и смерти... Отдѣльныя черты этихъ двухъ лицъ были однѣ и тѣ же. Только впалость лица и вообще худоба Катерины Михайловны придали рѣзкость ея профилю, который прежде, какъ и профиль Анны отличался нѣжностью и тонкостью очертаній. вообще, было менѣе правильности въ увядшей красотѣ Катерины Михайловны. Ея сухой, горбоватый носъ очень чувствительнымъ, далеко не греческимъ изгибомъ сливался со лбомъ; форма ея черныхъ глазъ опредѣлялась менѣе строгими линіями; болѣе развиты были ея губы... Вглядываясь въ это сходство, Викторъ понялъ, почему оно давно не бросилось ему въ глаза. Потому что не въ совершенствѣ лини состояла истинная красота Катерины Михайловны, а въ богатствѣ выраженія. Это была красота женщины, мыслящей и страстной!... Виктору невольно пришломъ голову, что въ двадцать лѣтъ Катерина Михайловна была бы именно та женщина, которую бы онъ могъ полюбить надолго всѣми силами своей души. Ему больно стало смотрѣть на Анну. Блѣдный какъ смерть, онъ отошелъ отъ кровати и мѣрными шагами принялся ходить по комнатѣ.
Поутру Катерина Михайловна потребовала духовника. Горничныя съ заплаканными глазами окружили ея постель, а докторъ молча стоялъ у окна. Тутъ только Анна поняла всю мѣру опасности, вышла въ другую комнату и громко зарыдала. Викторъ, тронутый и почти обрадованный ея слезами, взялъ ея руки:
-- Плачь, душа моя, сказалъ онъ тихимъ голосомъ.-- Нельзя не оплакивать потери такой матери.