-- Вы думаете? отвѣчалъ Викторъ.-- Съ какимъ счастіемъ беру я на себя отвѣтственность за ея будущность! Я не богатъ, но она не увидитъ недостатковъ; я буду трудиться, чтобы доставить ей излишекъ. До сихъ поръ я жилъ беззаботно, теперь стану работать охотнѣе, съ опредѣленной цѣлью. Не сомнѣвайтесь въ счастіи вашей дочери, если только оно зависитъ отъ меня!
-- Не сомнѣваюсь, другъ мой, но едва ли успѣю его увидѣть, отвѣчала грустнымъ голосомъ Катерина Михайловна, погружаясь въ свое кресло.
Въ эту минуту дверь отворилась, и восьмнадцати-лѣтняя дѣвушка вошла въ комнату. Она была безукоризненно хороша собою. Самый взыскательный наблюдатель не могъ бы упрекнуть въ малѣйшей неправильности ея нѣсколько строгій профиль, большіе черные глаза и роскошно развитый станъ. Столько было жизни и молодости въ ея широкихъ плечахъ, здоровый румянецъ такъ прозрачно разливался по ея щекамъ, что нельзя было не подивиться такому сочетанію совершенствъ молодости и женской красоты.
Она подошла къ матери, поцаловала ее и поклонилась Tapбеневу. Онъ ей протянулъ руку; она съ нѣкоторымъ удивленіемъ подала ему свою и вопросительно взглянула на мать. Въ первый разъ жизнь Тарбенева озарялась свѣтлымъ событіемъ.
Вышедши изъ университета, онъ прожилъ до двадцати-семи лѣтъ безсемейно, въ кругу товарищей, не заботясь о будущемъ днѣ. Доходъ съ незначительнаго капитала, оставленнаго ему родителями, и уроки по часамъ обезпечивали его существованіе. Но не рѣдко ему случалось, съ беззаботностью русскаго человѣка, прожить въ одинъ день долгими трудами вырученныя деньги и потомъ долгое время переносить всякаго рода лишенія, пока новымъ трудомъ не покрывались издержки грѣшнаго дня. Тарбеневъ давалъ уроки исторіи и русской словесности. На занятія свои по этимъ двумъ любимымъ своимъ предметамъ онъ смотрѣлъ какъ на продолженіе университетскаго курса, трудился безропотно, хотя и не родился труженикомъ: онъ не годился ни въ ученые, ни въ спеціалисты, и напрасно, и долго искалъ своей спеціальности.... Науку онъ любилъ по своему. Въ первой молодости онъ уже обладалъ способностью отдѣлять самые сухіе предметы отъ педантскихъ формъ, доводить истину до послѣдняго выраженія простоты и открывать въ этомъ грудѣ неисчерпаемый источникъ чистопоэтическихъ наслажденій. Это свойство развивалось въ немъ съ годами, стало находить приложеніе во всякомъ явленіи и наконецъ обратилось въ родъ помѣшательства. По укоренившейся привычкѣ Тарбеневъ аккуратно отправлялся въ девять часовъ на уроки; но если случалось ему пройдти мимо магазина и взглянуть на изящную статуэтку, то онъ забывалъ объ урокѣ, выдавалъ послѣдній рубль, уносилъ домой свое пріобрѣтеніе, и по цѣлымъ часамъ, не сводя съ него глазъ, лежалъ на диванѣ въ своей комнаткѣ. Это созерцаніе продолжалось нѣсколько дней сряду, потомъ онъ начиналъ свыкаться съ новымъ предметомъ увлеченія, съ вѣрностью знатока подмѣчалъ его недостатки и вновь возвращался къ трудовой жизни. Въ оперѣ ли понравится ему мотивъ, откроетъ ли онъ невзначай книгу, и бросится ему въ глаза забытый стихъ, онъ и ходитъ себѣ по улицамъ, не узнавая друзей, толкая прохожихъ и напѣвая все тотъ же мотивъ, или повторяя завѣтную строку. Объ мертвыхъ языкахъ онъ говорилъ какъ антологическій поэтъ; изъ исторіи составилъ великолѣпную эпопею и на историческихъ дѣятелей смотрѣлъ съ тѣмъ пристрастіемъ, которое возбуждаютъ въ насъ только современные и близкіе намъ люди...
Разъ онъ увлекся химіей, и вотъ по какому случаю: мы вмѣстѣ прочли исторію средневѣковаго химика Раймонда Люллія. "Хроника говоритъ, что онъ былъ влюбленъ въ знаменитую испанскую красавицу, которая на его признавніе въ любви отвѣчала, что отъ нея зависитъ его разочаровать, и обнаживъ грудь, показала созрѣвающій на ней ракъ. Раймондъ, приведенный въ отчаяніе, посвятилъ себя на отысканіе цѣлебнаго средства, долго странствовалъ, трудился въ лабораторіяхъ, рылся въ фоліантахъ; и наконецъ средство было найдено. Раймондъ возвратился на родину и явился къ своей возлюбленной. Но она была уже стара и безобразна: года протекли незамѣтно, ихъ Раймондъ не считалъ. Мысли его приняли другое направленіе. Онъ обратился къ религіи, сдѣлался миссіонеромъ и былъ убитъ въ Африкѣ."
Тарбеневъ молча закрылъ книгу и принялся ходить по комнатѣ. Вдругъ онъ началъ мнѣ разсказывать объ Раймондѣ Люлліѣ, но не ту повѣсть, которую мы прочли въ немногихъ сжатыхъ строкахъ, а повѣсть дополненную, подробную, знакомившую меня не только съ историческою личностью, но и съ самою наружностью средневѣковаго мечтателя: предо мною воплощался одинъ изъ типическихъ портретовъ Вандика; мнѣ видѣлся Раймондъ въ черной бархатной одеждѣ, съ огромной фрезой, съ остроконечной бородкой и бѣлой рукою, выразительно прижатой къ груди. Но Тарбеневъ разрушилъ также внезапно, какъ его создалъ, этотъ романическій образъ, исполненный земныхъ страстей. Онъ вдругъ перенесся въ послѣдній періодъ жизни Раймонда, мѣткими чертами опредѣлилъ переходъ его отъ земной любви къ религіозной восторженности; и мнѣ чудился сѣдой монахъ съ строгимъ взглядомъ, съ фанатической рѣчью, карающей земныя страсти и призывающей на мученическіе подвиги. Образы, вызванные передо мною Тарбеневымъ, не мѣшали мнѣ слѣдить за нимъ самимъ въ эти минуты: онъ походилъ на вдохновеннаго импровизатора. Но импровизація кончилась, а внутренній жаръ въ немъ нескоро остылъ, и подъ вліяніемъ исторіи Раймонда Люллія онъ посвятилъ химіи цѣлые три мѣсяца вакаціоннаго времени.
Такими-то выходками онъ и прослылъ неизлечимымъ сумасбродомъ во мнѣніи своихъ товарищей, постоянно журившихъ его за недостатокъ практическаго смысла. Въ сущности изъ нихъ немногіе знали настоящую цѣну Тарбеневу; но всѣ любили видѣть его въ холостомъ своемъ кругу, за нѣсколько шумнымъ обѣдомъ, вслѣдствіе котораго онъ обыкновенно спалъ безъ просыпу часовъ десять сряду и цѣлый день потомъ ходилъ словно угорѣвшій... Самъ же Тарбеневъ друзей своихъ любилъ съ пристрастіемъ, обличавшимъ въ немъ сердце, созданное для любви. Въ любви ему до сихъ поръ не везло, для него рано миновались тѣ года, въ которые молодой человѣкъ довольствуется связью, и давно душа его требовала прочной и нравственной привязанности. Сколько разъ увлекаясь этой потребностью, онъ, при случайной встрѣчѣ съ хорошенькимъ женскимъ личикомъ, заносился, Богъ знаетъ, въ какой фантастическій міръ и многими совершенствами надѣлялъ незнакомую ему женщину, и при первомъ сближеніи съ ней пугался ея нравственной испорченности.
Было ли то дѣломъ случая, или дѣйствительно образованность въ извѣстномъ кругу остается исключительнымъ удѣломъ мужчины, только до знакомства своего съ Анной Тарбеневъ не встрѣчалъ женщины, которая бы хоть замедлила оказаться живой пародіей имъ заранѣе созданнаго призрака... Въ свою очередь и женщины, которыхъ встрѣчалъ Тарбеневъ, оставались недовольны имъ. Надобно сознаться, что въ среднихъ слояхъ общества онъ не производилъ никакого эффекта: не носилъ яркихъ цвѣтовъ, не говорилъ напыщеннымъ слогомъ и вообще держалъ себя очень прилично.
Въ первый разъ онъ увидѣлъ Анну у крестной своей матери, Марьи Петровны Райской, хозяйки того дома, который нанимала Кремницкая. Необыкновенная красота Анны, дѣвственная, неподдѣльная ея скромность, близкая къ застѣнчивости, поразили Тарбенева.