Событія протекшаго дня совершенно иначе передумывались Викторомъ. Отъ мучительной ревности онъ перешелъ къ убѣжденію, что его соперникъ не любимъ. Этого мало: Лизавета Васильевна съ нимъ, съ Викторомъ, откровенно говорила о главной тайнѣ своей жизни, какъ съ искреннимъ другомъ, катъ съ единственнымъ человѣкомъ достойнымъ ея довѣрія. Онъ былъ счастливъ и не хотѣлъ отказаться отъ своего счастья. Ему казалось возможнымъ согласовать строгость супружескихъ обязанностей съ духовною привязанностью къ другой женщинѣ. Анна никогда и не позавидовала удѣлу Лизаветы Васильевны, а жить безъ нея Викторъ не могъ. Викторъ сталъ жить новою жизнью, которой онъ предвидѣлъ долгую и счастливую будущность. Все разомъ для него перемѣнилось. Опять въ немъ явилась охота и способность къ труду; онъ сталъ веселъ какъ человѣкъ, у котораго легко на сердцѣ; его отношенія къ Аннѣ стала естественны и постоянно ровны. Въ Викторѣ не осталось и слѣдовъ прежняго нетерпѣнія и взыскательности; а Аннѣ не было повода казаться особенно безтолковой или упрямой. Викторъ называлъ ее своей хозяйкой и безусловно хвалилъ всѣ ея планы о будущемъ устройствѣ ихъ дома, о порядкѣ, который она собиралась завести на кухнѣ или въ прачешной. Анна хлопотала съ утра до вечера, толковала съ портнихами, сама кроила себѣ платья, вообще была совершенно счастлива; иногда, правда, плакала, когда ей напоминали о матери... но это случалось такъ рѣдко и проходило такъ скоро!
"О Байронѣ и о матерьяхъ важныхъ" не было, разумѣется, и въ поминѣ, или рѣчь, касаясь ихъ, но касалась уже ее. Изрѣдка только Анна замѣчала мимоходомъ, что она "этому не училась", да и принималась себѣ перемѣрять цѣлый кусокъ полотна, или занималась чѣмъ-нибудь другимъ въ этомъ родѣ. Уроки рисованья также, слава Богу, прекратились. Виктору случалось застать свою невѣсту въ принадкѣ страшной зѣвоты надъ копіей съ грёзовой головки; онъ упрекнулъ себя въ капризѣ и просилъ Анну не принуждать себя въ угоду ему. Анна изъявила самую наивную благодарность: "въ цѣломъ мірѣ не найдти бы ей такого мужа, какъ Викторъ", говорила она, прибирая карандаши и ненавистную ей грёзову головку... Словомъ сказать, все шло хорошо, и молодые люди, по видимому, совершенно понимали другъ друга. Лизавета Васильевна не могла надивиться такой внезапной перемѣнѣ. Но не менѣе загадочными стала ей казаться и собственныя ея отношенія къ Виктору: въ ихъ дружеской простотѣ ничто уже не отзывалось тѣмъ страстнымъ и порывистымъ чувствомъ, которое само собою сказалось въ день ихъ поѣздки въ Сокольники. Лизавета Васильевна уже начинала думать, что любовь Виктора существовала только въ ея воображеніи и, надобно ей отдать справедливость, не вмѣнила ему своей собственной ошибки въ преступленіе.
Викторъ былъ по прежнему внимателенъ къ Лизаветѣ Васильевнѣ, но сталъ веселъ и сообщителенъ, какъ никогда. И никогда Лизаветѣ Васильевнѣ не случалось открывать въ чужомъ умѣ столько пищи для своего ума; да и въ себѣ самой она прежде не подозрѣвала такого запаса любознательности. Теперь она часто вызывала Тербенева на очень серьезные вопросы (которыхъ едва коснулось ея крайне поверхностное воспитаніе), на вопросы науки, искусства, и понимала цѣну оригинальной простоты его изложенья, образности его разсказовъ и описаній. Не рѣдко разговоръ переходилъ къ предметамъ болѣе близкимъ сердцу... Лизавета Васильевна по немногу посвятила Виктора въ свою протекшую жизнь, и въ тайну своей прежней грусти... прежней, потому что она замѣтно уступала доводамъ Виктора. Она безсознательно сближалась со всѣми его понятіями, сдавалась его убѣжденіямъ, и вскорѣ его общество, стало для нея ощутительною потребностью. Такія отношенія, которыя съ каждымъ днемъ получали большую прелесть въ ея главахъ, такъ мало подходили подъ ея прежнія свѣтскія воспоминанія, что она нерѣдко задумывалась надъ причиною новаго явленія. И ей, свѣтской женщинѣ, свѣтъ уже представлялся гибелью природныхъ дарованій человѣка: "прямое образованіе, думала она, надо искать внѣ свѣтскихъ областей, въ кругу людей незаряженныхъ тщеславіемъ, посвятившихъ жизнь свою не однимъ матеріальнымъ интересамъ"... Такъ шелъ день за днемъ, и Петровская ни разу не спросила себя: любитъ ли она Тарбенева? Еще труднѣе повѣрить, что уже затронутый вопросъ о любви Тарбенева къ ней оставался неразрѣшеннымъ по крайней своей сбивчивости. Вообще Лизавета Васильевна не привыкла къ анализамъ и не вдавалась въ нихъ безъ особыхъ побудительныхъ причинъ. Ей, слава Богу, жилось теперь лучше прежняго, и она мало заботилась о томъ, что можетъ пояснить время, что можетъ открыть случай... Разъ послѣ обѣда Аннѣ вздумалось ѣхать за городъ. Она вспомнила о прогулкѣ Лизаветы Васильеввы и Виктора и объявила, что непремѣнно хочетъ видѣть Оставкино. Викторъ слегка покраснѣлъ, но отвѣчалъ, что онъ "готовъ". Лизавета Васильевна тоже безпрекословно согласилась. Но странно! они тутъ же поняли, что имъ обоимъ эта прогулка будетъ не по-сердцу, не смѣли взглянуть другъ за друга. Зато Анна сохранила полное присутствіе духа:
-- Тамъ навѣрное найдется и самоваръ, и чайный приборъ, говорила она: -- взять съ собою чаю, сахару и сухарей... а вотъ еще: врядъ ли тамъ есть чайныя ложечки? И чайныя ложечки взять. А ты, Викторъ, запасись какой нибудь книгой; теперь еще рано; если мы тамъ долго пробудемъ и тебѣ соскучится, можешь читать про себя или вслухъ.
-- И точно, замѣтила Лизавета Васильевна.
-- А я кстати принесъ, съ собой новую книгу, изъ которой хотѣлъ вамъ прочесть нѣсколько страницъ, отвѣчалъ Викторъ.
Часовъ въ шесть всѣ трое сѣли въ коляску и поѣхала. Дорогой одна Анна была весела и болтала. На ней никогда не отзывалось дурное расположеніе духа окружавшихъ ее людей; она обладала счастливою способностью ничего подобнаго не замѣчать. Въѣзжая въ Останкино, Лизавета Васильевна украдкой взглянула на Тарбенева; онъ смотрѣлъ на дорогу, облокотясь на дверцы коляски, но выраженіе его физіономіи казалось совершенно покойнымъ.
Отправились въ садъ.
Разговоръ рѣшительно не клеился и ограничивался отрывистыми замѣчаніями Анны то насчетъ встрѣтившейся имъ барыни съ моськой, то насчетъ мальчишка, стремглавъ перебѣжавшаго черезъ дорогу. Но молчаніе спутниковъ Анны становилось уже неловкостью. Свѣтская находчивость Лизаветы Васильевны поправила дѣло. Она заговорила о загородныхъ поѣздкахъ, пикникахъ, кавалькадахъ, въ которыхъ она нѣкогда участвовала. Викторъ втайнѣ радовался равнодушію, съ которымъ она вызывала воспоминанія своей свѣтской жизни; но Анна слушала съ напряженнымъ вниманіемъ.
-- Какъ это весело! сказала она.-- Какъ жаль, что обстоятельства лишили меня этихъ удовольствій!