-- Онъ довершитъ твое образованіе, замѣнитъ меня тамъ, гдѣ мнѣ измѣнили силы. Ты еще такъ молода, тебѣ многаго не достаетъ.
-- Какже это, maman? ужь когда я выйду замужъ я учиться ее буду. У женщины и безъ того много занятій.
-- Безспорно; но есть занятія для ума, который не весь же долженъ быть обращенъ на ежедневныя хозяйственныя распоряженія. Женщина должна образовать себя; ей прежде всего должно быть другомъ своего мужа.
-- Конечно такъ, maman. Я отъ мужа ничего не буду скрывать.
Долго еще разговаривали мать и дочь. Анна нѣсколько разъ замѣчала, что Катеринѣ Михайловнѣ пора заснуть; да и у ней самой слипались глаза. Нѣжно поцаловавъ мать, она отправилась раздѣться, осмотрѣла, не измялось ли и не изорвалось ли платье, потомъ заказала обѣдъ на завтрашній день и осторожно воротилась въ спальню, гдѣ горѣла лампада, образуя кругъ трепетнаго сіянья на потолкѣ. При свѣтѣ этой лампады, больная слѣдила за движеніями своей дочери, и много чувствъ волновало ея грудь. Думая объ Аннѣ, она вспомнила свою протекшую молодость и безсознательно сравнивала себя съ дочерью, но такъ, чтобы сравнененіе непремѣнно обратилось въ пользу Анны. Она видѣла, какъ Анна стала на колѣни и молилась; ей показалось, что она молилась долѣе обыкновеннаго. Анна нѣсколько минутъ сидѣла на своей кровати и словно задумалась, но ея голова опустилась на подушку, и вскорѣ ровное дыханіе спящей стало долетать до слуха Катерины Михайловны.
-- Ну, такъ спятъ чистые сердцемъ! подумала мать.
Майская ночь уже пролетѣла, а Катерина Михайловна все еще смотрѣла на спящую свою Анну.
Нѣсколько дней послѣ этого вечера Тарбеневъ и Анна сидѣли рядомъ, рука въ руку. Онъ успѣлъ побѣдить робость своей невѣсты; Анна платила неизбѣжную дань молодости: она любила Тарбенева. И такъ создана была Анна, что чувство, освященное обязанностями, должно было пустить глубокіе корни въ ея сердце, и только такое чувство могло вызвать наружу полный запасъ ея любящихъ способностей.
Викторъ смотрѣлъ на нее съ непонятнымъ ослѣпленіемъ, оправдывающимъ древнее изображеніе бога любви съ повязкой на глазахъ. Онъ никогда такъ долго не заглядывался на статуэтку или гравюру и не зачитывался новой книги. За ребяческой веселостью Анны, за непринужденностью ея обращенія, за искренностью ея чувства и ласковаго, а стыдливаго вмѣстѣ, исчезла въ его глазахъ ограниченность ея природы. Въ сущности Анна принадлежала къ числу тѣхъ женщинъ, которыя въ данномъ случаѣ беззаботно и безсознательно сгубятъ чужой вѣкъ, а свой проживутъ съ чистой совѣстью невѣдѣнія... Безпристрастному зрителю не трудно было съ разу разгадать Анну; но ослѣпленіе Виктора поддерживалось данными его собственной природы еще болѣе нежели привлекательными свойствами красавицы, ставшей центромъ того міра, въ которомъ онъ жилъ душею, -- міра, составленнаго изъ всего, что онъ любилъ въ жизни, природѣ и искусствѣ...
-- Какъ хорошъ этотъ вечеръ! говорилъ онъ своей Аннѣ.-- Прежде я не наслаждался бы имъ какъ теперь. Понимаешь ли?...