Скажу той звѣздѣ, что такъ ярко сіяетъ,

Давно не встрѣчались мы въ мірѣ широкомъ...

-- Тебѣ не хочется ли погулять? предупредительно спрашивала Анна.-- Сойдемъ въ полисадникъ; я пойду надѣну калоши.

-- Какъ я люблю твое имя, говорилъ Викторъ.-- Анна значитъ благодать.

-- Говорятъ, что всякое имя что-нибудь да значитъ, замѣчала Анна.

Викторъ наслаждался мыслью ознакомить ее съ любимыми его авторами. Анна уже многое прочла подъ руководствомъ матери, и когда Викторъ открывалъ книгу, она говорила, что это она знаетъ, что это хорошо написано, а если приходилось выслушивать чтеніе, старалась подавить зѣвоту. У нея были назначены часы для хозяйственныхъ распоряженій, и ничто въ свѣтѣ не заставило бы ее измѣнить разъ заведенный порядокъ Пошли ей судьба сто тысячъ годоваго дохода, Анна не отказалась бы отъ своихъ привычекъ, но обѣдъ заказывала бы уже не изъ двухъ, а изъ шести блюдъ, и сметала бы пыль съ бархатнаго, а не съ дешеваго шерстянаго платья. Такой характеръ рѣдкое явленіе въ нашемъ обществѣ и тѣмъ пріятнѣе дѣйствуетъ на русскаго человѣка... Ослѣпленіе Виктора было полное, но не могло быть продолжительнымъ. Есть организація до такой степени благородныя и нѣжныя что нравственныя ихъ начала не заглушаются пыломъ крови и неизбѣжными увлеченіями молодости. Не прошло трехъ недѣль, Тарбеневъ сталъ хандрить, сбиваясь самъ въ значеніи своей хандры; онъ хотѣлъ объяснить ее нервнымъ разстройствомъ и множествомъ ничтожныхъ причинъ, къ которымъ безсознательно прибѣгалъ для того, чтобы не сознаться въ грустной истинѣ. Но истина бросалась ему въ глаза, и послѣ долгой и безполезной борьбы съ самимъ собою Викторъ далъ себѣ полный отчетъ въ своемъ положеніи. Ему просто становилось тяжко и скучно въ обществѣ Анны; разъ даже у него вырвалось нетерпѣливое движеніе, за которое онъ обвинилъ себя въ нетерпимости и сухости. Онъ старался утѣшить себя мыслью, что умственное образованіе Анны запущено, и что ему слѣдуетъ пробудить въ ней многія еще дремлющія струны, не останавливаясь на разрѣшеніи вопроса о томъ, дѣйствительно ли существуютъ эти струны. Онъ сталъ вызывать Анну на анализы и споры; но она не спорила, а оказывала необыкновенную приверженность къ разъ принятымъ ею понятіямъ, никакъ не объясняя, почему она ихъ освоила. Она выслушивала доводы Виктора и возвращалась къ первому своему положенію, какъ будто бы рѣчь шла вовсе не о немъ. Это свойство обнаруживалось ярче и ярче при каждомъ свиданіи Виктора съ Анной, стало предметомъ особеннаго вниманія Виктора и часто возбуждало въ немъ плохо скрытую досаду. Напрасно женская и материнская ловкость Катерины Михайловны поспѣвала на помощь Анны; Анна неожиданной выходкой выводила материнскую хитрость на чистую воду. Иногда Тарбеневъ приводилъ къ Кремницкимъ друзей своихъ съ тайной надеждой пріучить невѣсту свою къ образу мыслей образованныхъ людей, дать ей новое направленіе. Она всѣхъ принимала ласково, всѣхъ угощала чаемъ и разъ навсегда затверженнымъ привѣтомъ; а потомъ одной и той же постоянной формулой опредѣляла каждую новую личность: "Да, онъ очень уменъ!" Одинъ живописецъ, пріятель Виктора, вызвался нарисовать пастелемъ портретъ Анны. Назначили день перваго сеанса; Анна стала къ нему готовиться и заранѣе обдумывать свой туалетъ. Ей хотѣлось быть одѣтой къ лицу, и она высказала нѣсколько дикихъ мыслей на этотъ счетъ; но Викторъ умолялъ ее остаться въ простомъ ежедневномъ платьѣ, а Катерина Михайловна поддерживала Виктора, говоря, что портретъ его собственность. Въ назначенное утро Тарбеневъ явился вмѣстѣ съ художникомъ. Но Анна воспользовалась сномъ матери, чтобы нарядиться по своему. Она явилась въ гостиную въ розовомъ платьѣ очень пышномъ и очень неудачномъ. Кромѣ того, что оно сообщало ей слишкомъ праздничную наружность, оно и сидѣло на ней неловко, до того стягивало ея станъ и плечи, что полнота ихъ теряла всю свою естественность и красоту. Прическа была подъ стать платью. Волосы красавицы были немилосердо взбиты и правильными, тяжелыми буклями опускались за ея плечи и верхнюю часть шеи.

Викторъ глядѣлъ на Анну съ подавленными движеніями досады; молодой художникъ какъ-то вяло принялся за работу. Викторъ не вытерпѣлъ, сталъ ходить взадъ и впередъ по комнатѣ, потомъ отозвалъ Анну въ сторону и спросилъ ее, кто занялся ея туалетомъ.

-- Я сама, отвѣчала она.

-- Да это ни на что не похоже, сказалъ онъ: -- и ты была бы во сто разъ лучше, ежели бы послушалась меня. Посмотри, ты не очень высока ростомъ, и твои локоны тебя давятъ. Платье это слишкомъ по тебѣ сшито... Ради Бога, возьми гребенку и зачеши себѣ волосы какъ нибудь иначе.

-- Ахъ, Викторъ! отвѣчала Анна, сильно задѣтая въ своемъ самолюбіи: -- право, ты непонятенъ. Снять мои локоны! Да я за ними просидѣла до двухъ часовъ ночи!