Так-то мне сказал Егор Максимович, и, когда мы пошли домой с сестрой Василисой, я и сама не пойму, что со мной приключилось. С сестрой-то я еще храбрюсь, а самоё так и разбирает. И страшно-то мне, и стыдно, и Михайлу-то жалею и серчаю-то на него, что мне страх такой и стыд приключил. - Тогда жары стояли: не то что днем, и ночью жаром обдает, а меня словно бьет лихоманка. Василиса меня уговаривает, а я молчу, ей не перечу, а на Михайлу глядеть не хочу. Дошли мы до своей избы; в избе огонь и дверь отворена; Михайла сидит с Матвеем в красном углу, нас поджидает. Остановилась я у порога, да ни с места; словно, кто мне ноги к месту приковал. Стоим мы; он нас увидал, да и говорит:
-- Вы на нас глядите, а сами прячетесь; дайте и на себя посмотреть.
Я села на лавку - от него подальше, а он ко мне.
-- Дай шеринку, Маланья.
-- На дам, -- говорю, и на него не взглянула.
Он опять:
-- Дай шеринку.
-- Сказано тебе, не дам.
Восемь раз он мне сказал: "Дай шеринку, выдь за меня", а я восемь раз ему отрезала.
-- Не дам! Не выйду за тебя... -- а у самой голос замирает.