Если въ полѣ, во время сельскихъ работъ, шутки ради грозно гикнуть или свистнуть, то случается поднять изъ высокой травы сразу съ десятокъ китайцевъ, разбѣгающихся словно воробьи во всѣ стороны. Путешественники не разъ даже въ центрѣ Китая палками разгоняли тысячную толпу. Въ густо и исключительно китайцами населенной части Гонконга я какъ-то заблудился и, не видя возможности объясниться съ собравшейся вокругъ меня услужливой и любопытной толпой, куда надо ѣхать дженерикшѣ, въ досадѣ махнулъ рукой, съ цѣлью показать приблизительно направленіе, которое опредѣлялъ по стоянію солнца. И что же? Хотя я былъ въ партикулярномъ платьѣ и безъ оружія, толпа, болѣе сотни человѣкъ, думая, что я намѣренъ бить ее, такъ и шарахнулась въ сторону. Не безъ труда удалось успокоительными жестами снова приблизить ее къ себѣ.
IV.
Что боги въ народныхъ представленіяхъ являются не вселюбящями и всепрощающими, но очень страшными своей властью и трудно умолимыми въ гнѣвѣ, -- легко убѣдиться, обойдя десятокъ буддійскихъ и даосскихъ кумиренъ. На грандіозныхъ фигурахъ боговъ, разставленныхъ у стѣнъ, имѣются, какъ вооруженіе, сѣкира, мечъ, колчанъ, кнутъ, словомъ -- все, что должно символизировать власть и внушать страхъ. Боги земли, неба, лѣса, рѣки, войны и разные другіе, -- а ихъ въ китайскомъ пантеонѣ безконечное множество, не имѣютъ вида какихъ-либо дѣйствительно существовавшихъ людей, -- но представляютъ тѣлесное изображеніе иллюзорно искаженныхъ образовъ въ родѣ нашихъ домовыхъ, водяныхъ, лѣшихъ и тому подобныхъ созданій ада, и при этомъ такой пестрой окраски и оригинальной формы, что у зрителя-европейца рябитъ въ глазахъ и обнаруживается недоумѣніе на лицѣ. Мамки и няньки запугиваютъ этими страшными существами непослушныхъ дѣтей, и сознаніе человѣка съ раннихъ лѣтъ заполняется фантастическими чудовищными образами.
При обычномъ теченіи жизни, взрослые китайцы относятся къ своимъ идоламъ, собраннымъ въ кумирняхъ, съ поразительнымъ спокойствіемъ, пожалуй даже равнодушіемъ. Они рѣдко посѣщаютъ кумирни, курятъ въ нихъ табакъ, громко болтаютъ; случается, что, валяясь на полу, предаются своей неудержимой страсти -- игрѣ въ карты. Однако идолы сразу оживаютъ въ ко л лективномъ сознаніи толпы въ дни праздниковъ, когда кумирня ярко освѣщаются многочисленными фонарями и курительными палочками, наполняются благоуханіемъ и чадомъ отъ сжигаемыхъ ароматическихъ веществъ и жертвенной бумаги, оглашаются звуками гонговъ и длинныхъ мѣдныхъ трубъ, напоминающихъ наши пастушьи свирѣли, но съ широкимъ раструбомъ на концѣ. Черезъ сильное одновременное возбужденіе зрѣнія, обонянія и слуха, при порчѣ вдыхаемаго воздуха, у собравшейся толпы народа порождается эмоція страха, развивается полетъ фантазіи, съ силою пробуждается вѣра въ могущество боговъ. Эти моменты языческаго богослуженія производятъ сильное впечатлѣніе на всѣхъ. Даже дѣти, принимающія участіе въ церемоніяхъ, бываютъ потрясены видѣннымъ до глубины души и уносятъ воспоминанія, оставляющія прочный слѣдъ въ сознанія. Съ ручками деревянными, костяными или металлическими идолами, которыми семьи обзаводятся для покровительства ремесла или иного дѣла и для памяти всѣмъ, особенно женщинамъ и дѣтямъ, въ обычное время люди обходятся тоже довольно пренебрежительно, но при равныхъ житейскихъ невзгодахъ и несчастьяхъ сейчасъ же обращаются въ нимъ за помощью.
Въ Китаѣ смотрятъ на жизнь разсудочно-просто и къ предстоящей смерти относятся удивительно спокойно, что отчасти объясняется вѣрою народа въ переселеніе души и въ загробное бытіе въ безтѣлесномъ состояніи. Часто всѣми любимый и близкій въ смерти человѣкъ еще не умеръ и, можетъ быть, не умретъ, а его уже моютъ и одѣваютъ въ покойницкій нарядъ. Преклонный возрастъ не страшитъ людей. Гости не спрашиваютъ хозяина: "Какъ ваше здоровье?", а обращаются съ вопросомъ: "Сколько вамъ лѣтъ?". Приличіе требуетъ не убавлять годы, какъ у насъ, а скорѣе немного накинуть. Чѣмъ меньше осталось жизни, тѣмъ больше почета и правъ. Старикъ, оставляя многочисленное потомство, знаетъ, что цѣль жизни достигнута, -- у него есть семья, которая не разбредется во всѣмъ концамъ свѣта, а будетъ изъ поколѣнія въ поколѣніе у оставляемаго имъ очага оберегать традиціи предковъ, имя же его занесется на родовую табличку и будетъ предметомъ поклоненія. Чего же безпокоиться? Мало того, -- старикъ доволенъ, когда ему сынъ даритъ прекрасный гробъ, который и бережется въ кумирнѣ годами. Многимъ китайцамъ даже смертная казнь страшна лишь постольку, поскольку голова, выставленная въ клѣткѣ, можетъ затеряться и останки вообще не будутъ тогда предметомъ поклоненія дѣтей и внуковъ. По господствующему . убѣжденію, душа только при цѣлости трупа дѣлятся нормально на три части; изъ нихъ одна идетъ съ тѣломъ въ могилу, другая переселяется въ родовую табличку, свято хранимую въ каждомъ домѣ, третья улетаетъ на небо. Если же голова отсѣчена и потеряна, то душа не успокоится, будетъ рыскать по ночамъ въ поискахъ ея, будетъ являться живымъ родственникамъ. По этой же причинѣ китайцы не могутъ допустить, чтобы европейскіе хирурги удаляли имъ части тѣла; неуспокоившихся духовъ и безъ того достаточно. Придворные евнухи всю жизнь хранятъ въ консервированномъ видѣ то, что у нихъ было удалено, дабы взять это съ собою въ могилу. Когда палачъ, роль котораго выполняетъ одинъ изъ подлежащихъ въ свою очередь смертной казни, поставивъ на колѣни въ рядъ лицъ, присужденныхъ въ отсѣченію головы, приступаетъ въ дѣлу, онъ даже инстинктивнаго протеста со стороны обвиненныхъ почти не встрѣчаетъ. Мало того, -- пока одному снимаютъ голову, другой нерѣдко подмигиваетъ сосѣду: "твоя, молъ, очередь, готовься", и показываетъ жестомъ, какъ отрубятъ голову и какъ она покатится по землѣ.
V.
О необычайномъ распространеніи самоубійства въ Китаѣ извѣстно всѣмъ. Страхъ смерти подавляется привычнымъ, чтобы не сказать унаслѣдованнымъ, послушаніемъ младшихъ старшимъ: сынъ неизбѣжно покоряется и накладываетъ на себя руки или идетъ добровольно на плаху, если того требуетъ осерчавшій отецъ. Для мелкаго чиновника достаточно подчасъ одного совѣта высшаго начальника оставить земное существованіе, чтобы тотъ принялъ опій, мышьякъ или инымъ путемъ лишилъ себя жизни. Здѣсь играетъ, конечно, роль и подражаніе при сознаніи разумности и нравственности поступка въ извѣстныхъ обстоятельствахъ жизни. Вѣдь ставится же за самоубійство, вызванное подвигомъ добродѣтели, почетная арка. Когда жена, вслѣдъ за смертью мужа, рѣшается кончить жизнь самоубійствомъ, -- а это бываетъ не очень рѣдко, -- то наканунѣ печальнаго событія женщину навѣщаютъ ея родственницы, прощаются и напутствуютъ ее. Она съ достоинствомъ и видимымъ спокойствіемъ отвѣчаетъ на привѣты и добрыя пожеланія, ссылаясь на обязанность хорошей жены слѣдовать за мужемъ. Тутъ мы имѣемъ дѣло съ пережиткомъ сѣдой старины, когда при смерти мужа въ могилу шла обязательно и жена, не говоря о рабахъ и имуществѣ покойнаго. Нынѣ, впрочемъ, въ огромномъ большинствѣ случаевъ, бросается въ могилу маленькій бумажный или соломенный манекенъ, какъ символъ жены, а также модели любимыхъ мужемъ вещей. Страхъ передъ судомъ тоже часто является причиной самоубійства. Вообще, для сыновъ Поднебесной Имперіи наклонность къ самоубійству такъ же характерна, какъ, напр., для туземцевъ Кавказа -- часто какъ будто унаслѣдуемая наклонность къ убійству другого лица.
Драки чрезвычайно рѣдки, и разбитыхъ физіономій отъ столкновенія людей между собою почти не бываетъ. Около харчевенъ, чайныхъ лавокъ, публичныхъ домовъ обыкновенно все обстоитъ спокойно и прилично: туда можно войти безъ опасенія встрѣтить непристойныя рѣчи и дурное поведеніе. Самое большое, что случается, кто то, что поссорившіеся отдерутъ другъ друга за косы, да и то если не наложитъ своего veto случайно подвернувшійся старикъ, имѣющій неограниченныя права надъ младшими возрастомъ. Большой праздникъ Новаго года или другой, въ честь Неба и Земли, и всѣ второстепенные, напр. фонарей, цвѣтовъ, домашняго очага и т. д., а также свадьбы -- проходятъ тихо и благопристойно. Въ Хабаровскѣ, Благовѣщенскѣ, Никольскѣ-Уссурійскомъ и даже Владивостокѣ, гдѣ живетъ нѣсколько десятковъ тысячъ чернорабочихъ китайцевъ, невольно приходится поражаться ихъ приличнымъ поведеніемъ и въ будни, и въ праздники. Въ мѣстныхъ газетахъ, въ отдѣлѣ городскихъ происшествій, фигурируютъ они очень рѣдко, а полицейскіе участки переполнены не ими. Когда вы ѣдете въ колясочкѣ, въ Шанхаѣ, по самымъ люднымъ улицамъ, то на перекресткахъ, гдѣ собирается особенно много народа, полисмену монголу стоитъ только поднять палецъ и во всеуслышаніе провозгласить: "джентльменъ"! (ѣдетъ) -- и толпа моментально разступается передъ дженерикшей, никто не осмѣливается даже поворчать, хотя бы про себя.
Отсутствіе оскорбительныхъ и угрожающихъ жестовъ и вообще грубости обусловливается не только удивительнымъ долготерпѣніемъ, но и въ значительной мѣрѣ поразительной трезвостью людей. Я искалъ среди китайцевъ пьяныхъ въ теченіе полугода -- и не нашелъ ни одного {Э. Эриксонъ, "Душевныя и нервныя болѣзни на Дальнемъ Востокѣ" ("Невр. Вѣстникъ" 1901 г.).}. Что вино и водка порождаютъ склонность къ аффектамъ, преступленію, а также вносятъ дезорганизацію въ семью -- китайцамъ отлично извѣстно, а потому народная нива давно очищена отъ алкоголиковъ -- бамбукомъ. Этимъ отчасти можно объяснить, что уличные скандалы въ Китаѣ -- явленіе чрезвычайно рѣдкое, въ противоположность тому, что наблюдается въ Европѣ. Пѣсенъ, подобныхъ "Weinlieder" нѣмцевъ, тоже нѣтъ. Въ поэзіи, которая лучше всего отражаетъ народную душу, воспѣваются миръ, тишина, незлобивость, почтительность сыновей, умѣренность, правильный трудъ, законная жена и семейное счастье. Содержаніе пѣсни должно быть съ китайской точки зрѣнія прежде всего тенденціозно-нравственно; къ тому же у нихъ пѣвецъ часто поетъ не отъ себя, а отъ имени отца, дѣда, отъ семьи или народа. Пѣсни игриво-неприличнаго содержанія можно услышать лишь въ большихъ городахъ, и то какъ исключеніе.
Европейскіе юристы, засѣдавшіе въ смѣшанныхъ судахъ въ Гонконгѣ, Шанхаѣ, Тяньцзинѣ и другихъ городахъ, и большинство синологовъ, изучавшихъ кодексы китайскихъ гражданскихъ и уголовныхъ законовъ {Они изложены въ пятидесяти томахъ!}, заявляютъ, что они составлены разумно и логично, положенія содержательны и ясны при наивозможной краткости. Дѣйствительно, нелѣпые законы не могли бы сохранить колоссальное по размѣрамъ и населенію государство въ теченіе многихъ тысячелѣтій, тогда какъ кругомъ разныя цивилизаціи появлялись и вновь исчезали съ лица земли. Отдѣльныя статьи законовъ кажутся намъ, правда, странными, подчасъ смѣшными, но, связанныя съ другими, онѣ являются тѣми нитями, которыми сшито государство и способно было существовать и рости. Китайскій судъ вообще жестокъ съ вашей точки зрѣнія, но онъ обусловливается не гнѣвливостью толпы, не жаждой мести; да и жестокость сильно преувеличивается европейцами, немало писавшими по своему невѣжеству, что китайцы толкутъ въ ступахъ плѣнныхъ, пилятъ ихъ деревянными пилами, поджариваютъ людей на огнѣ и многое другое въ этомъ родѣ. Единичные примѣры изувѣрствъ въ отношеніи европейцевъ, -- напр., изрѣзаніе на куски пойманныхъ враговъ, -- при 427 милл. населенія, ничего не доказываютъ, какъ и немногіе случая отрѣзанія носовъ и ушей. Тѣмъ болѣе, что эта казнь и эти наказанія примѣняются китайцами по ихъ законамъ въ нѣкоторымъ ихъ собственнымъ преступникамъ. Знаменитый синологъ В. Васильевъ {В. П. Васильевъ. "Очеркъ исторіи китайской литературы", С.-Пб. 1880 стр. 74.} говоритъ: "Нигдѣ нѣтъ такой гуманности, какъ въ Китаѣ; нигдѣ, въ самыхъ демократичесвяхъ странахъ, не возвышается такъ рѣзко и безнаказанно голосъ правды; нигдѣ низшіе не пользуются такой свободой участвовать въ разговорахъ и дѣлахъ высшаго". Заявленіе это, по моему, безусловно справедливо.