Поздно проснулась Миртиль на слѣдующее утро, и увидала себя подъ старой сосной, поросшей мхомъ. Надъ ней пѣлъ дроздъ, другой отвѣчалъ ему изъ долины. Листья дрожали отъ дуновенія утренняго вѣтерка, воздухъ, уже жаркій, былъ пропитанъ запахомъ плюща, вербены, мха и дикой жимолости.
Молодая цыганка раскрыла удивленные глаза, и, вспомнивъ, что не услышитъ болѣе Катерины, зовущей:
-- Миртиль! Миртиль! о гдѣ же ты, разбойница?-- она улыбнулась и стала вслушиваться въ пѣніе дрозда.
Вблизи журчалъ ручеекъ, -- стоило повернуть голову, чтобы замѣтить струю воды, разбивавшуюся о скалу въ мелкіе брызги. На скалѣ росъ кустъ ежовки весь увѣшанный красными кистями. Миртилѣ хотѣлось пить, но она боялась пошевельнуться, боялась нарушить пѣніе дрозда, журчаніе ручейка; она наслаждалась всѣмъ этимъ, и потому снова склонила головку, закрыла глаза и черезъ опущенныя вѣки глядѣла на свѣтъ.
-- Вотъ какъ я буду жить всегда, говорила она:-- что же дѣлать, если я лѣнивая... Богъ такой создалъ...
Размышляя такимъ образомъ, она представляла себѣ ферму съ пастухомъ, курами, представляла себѣ яйца въ сараѣ, глубоко зарытыя въ сѣнѣ.
-- Еслибъ у меня теперь было два яйца въ крутую, думала она, -- такія, какъ вчера были у Фрица въ мѣшкѣ, да краюшка хлѣба съ солью, я была бы рада! Впрочемъ, когда нѣтъ яицъ, можно удовольствоваться черникою, это тоже не дурно.
При этомъ она втянула въ себя воздухъ.
-- Да, сказала она, -- тутъ пахнетъ черникою!
Дѣйствительно она не ошиблась, кусты были осыпаны ягодами.