-- Ну, и что же вы имъ укажете?
-- Характеръ деревенскихъ отношеній укажу.
-- Да, въ лучшемъ случаѣ, представите иллюстрацію къ наблюденіямъ Златовратскаго, иллюстрацію, которую никто и не пойметъ, не прочитавши Злотовратскаго, и опять она вызоветъ старыя восклицанія: какъ типиченъ этотъ старикъ! Не правда ли, сколько движенія въ этой толпѣ! А посмортите, фабричный -- что за бахвалъ! Делисьё! Сюпербъ!-- Это въ лучшемъ случаѣ! Забава, милостивый государь, забава!
-- Не правда, не правда, упрямо и горячо повторялъ господинъ въ pince-nez:-- ужь это одно доказательство вашей неправды, что я, не художникъ, могу намѣчать темы такихъ картинъ. Напротивъ, вы сильнѣе литературы. Писателю понадобилась цѣлая книга, чтобъ изобразить "власть земли", а вы тоже самое могли сдѣлать одной небольшой картиной.
-- Какъ это такъ? съ нѣкоторымъ даже интересомъ освѣдомился N.
-- А вообразите необозримую пологую равнину. Кругомъ залегла свѣжая, рыхлая, смоченная недавнимъ дождемъ пашня. На былинкахъ сверкаетъ роса... И вотъ вдоль полосы крѣпкая, косматая лошадка тащитъ соху. Широкою грудью впередъ бодро шагаетъ за ней царь этого взрытаго поля -- пахарь. На лицѣ -- толковомъ и свѣтломъ -- нѣтъ ни утомленія, ни пошлѣйшей фабричной изношенности; оно полно сознаніемъ достоинства и силы. Онъ какъ бы играючи держится за соху; въ умныхъ глазахъ свѣтится серьёзная внимательность... Онъ, если хотите, священнодѣйствуетъ... Онъ точно Груберъ въ анатомическомъ театрѣ... Онъ... однимъ словомъ, онъ владыка этой разрыхленной равнины, свѣжей, сочной, подобной рытому бархату...
-- Микула Селяниновичъ! насмѣшливо подхватилъ художникъ.
-- Пусть Селяниновичъ, но тутъ идея скажется. Вы увидите органическую связь между землею и Селяниновичемъ. Вы найдете во всей этой аграрной красотѣ, если можно такъ выразиться, неизбѣжность здоровья, простоты, честности, правды. Оборотная сторона медали немыслима здѣсь...
-- Вотъ ужь не пойму, почему немыслима? съ тонкой улыбкой возразилъ N.
-- Невозможна! Потому и немыслима, что невозможна.