-- Ах, что вы говорите!
Она даже всплеснула руками и с укором закачала головой.
Я продолжал настаивать:
-- Тем более, что он, ваш супруг, вы говорите, слепой.
-- Да, да, слепой, слепой от рождения. Но разве можно его обмануть другими часами? Это все равно, как если бы подменить ребенка. Он бы сразу узнал, что это обман, по первому же стуку... ну, как ребенка узнают по голосу... Видите ли, Бог не послал нам детей; мы одиноки, совсем одиноки. Мы пробовали заводить птиц, животных, но и тут случались какие-то несчастия: убежала кошка, умерла канарейка, раздавило колесом собачку... Мы бы, конечно, могли взять за своего какого-нибудь бедного малютку, у нас, видите ли, есть достаток для этого и собственный домик на берегу моря. Но, после этих несчастий, мы не решились испытывать судьбу, которая была так недобра к нам в отношении живых, маленьких существ. Мы не могли, ради своей слабости, решиться... как бы это сказать... ну да... прямо-таки... посягнуть на невинную жизнь. Тогда зажили мы совсем, совсем одни... Это, конечно, очень тяжело, особенно ему. У меня глаза, которые видят небо, море, все это, вот... А перед его глазами ночь, всегда ночь. Ну, вы не можете понять, что значили для него эти часы в нашем пустом домике, в нашем одиночестве, в этой вечной тьме, которая не меняется в его глазах ни днем, ни ночью, -- никогда, никогда...
Она опять заплакала, и мне стало почти жутко от этих простых слов и от этих слез, лившихся у нее из глаз; они смачивали старческие дряблые щеки с грубоватыми морщинами, из которых каждая, как будто, была дорогой глубокой печали.
Я не утешал ее; подавленный, сидел я против нее на скамье. Она уже не причитала, но мне казалось, что я слышу горький голос ее слез, от которых намок комком смятый платок.
Поезд мчался вперед, посвистывая и погромыхивая колесами, и в этот металлический сухой и торопливый шум вплетались только неумолчно болтавшие на жаргоне голоса еврейских маклеров, все с теми же уродливо выскакивающими словами: "исполнительный лист", "судебный пристав". Женщина с узлами спала, еще более сама напоминая узел, и перед глазами мелькали решетки и стены дач, кое-где обвитые побагровевшим плющом и перепутанным, измятым дождем и ветром, пожелтевшим диким виноградом.
За ипподромом, справа, жестко и тяжело возвышались стены и трубы тюрьмы, пустыри с мрачными домами, степь, проржавевшая от ненастья, истоптанная за лето тысячами ног.
Серое небо, серые дали; скудная, серая жизнь осени. Слева открылось море, но и оно было серое и печальное, как небо, которое однообразно и тяжело замыкало сплошными облаками его даль, оставляя только желтоватую полоску на самом горизонте, отделявшую море от туч.