На гармони он играть не умел, старался вспомнить какую-нибудь песню, но слуха у него не было. Попиликал, попиликал, и гармония ему скоро надоела.
Стало скучно. Время тянулось ужасно медленно.
Он рад был, когда перед вечером, проходя мимо, с ним разговорился какой-то совсем молодой человек и барышня.
Они заинтересовались обитателем этого жилища на пустынном берегу, так далеко от людей, и с таким восторгом расхваливали этот домик, что было ясно, что для их счастья лучшего дворца не нужно.
Попросили показать им комнаты. При виде оружия, она выразила желание пострелять в цель. И оба сделали из ружья несколько выстрелов, унося на память свои пробитые дробинками платки и щедро заплатив за это удовольствие и за гостеприимство.
Когда они исчезали вдали, медленно поднимаясь вверх по извилистой тропинке, в зареве заката, рассыпавшего красновато-золотистую пыль над землею, на душу убийцы упала железная тяжесть, точно эти люди, эти два молодых, спокойных, чистых существа унесли с собой навсегда свет жизни, ее тишину и ясность.
Закат скоро потускнел и стал зловещего медного тона. Быстро опускались сумерки; ночь опять грозила ледяной тревогой и бредом наяву.
Он теперь ощущал это ясно и прежде всего решил запереть собаку. Но Грум не шел ни на зов, ни на угрозы, отбегал и издали скалил зубы.
Только Вендетта по-прежнему выказывала осторожную льстивость и позволила запереть себя в землянку. Поглаживая ее, он слышал особенно неприятный запах ее кожи, верное предвестие ненастья.
И правда, как только померк закат, откуда-то сорвался ветер; море заревело и вспенилось, как кипящее молоко; ветер рвал с гребней пену и вешал ее на красных камнях и черном жилистом прибрежном кустарнике, как хлопья ваты.