Он наглухо заперся у себя в жилище и развел в печи огонь.
Весь маленький дом гудел и звучал, как раковина, и этот рев, нет-нет, да пронизывал надрывающий сердце вой, похожий на вопль самой ночи.
Опять задрожали и зашуршали в углах враждебные тени, опять оскаленные морды взглянули на него стеклянными вставными глазами, и ему захотелось слышать хоть собственный голос, чтобы спугнуть леденящий ужас, который полз к нему отовсюду и все нити которого как будто находились там, в углу, около этой черной потускневшей доски.
Запеть? Но он никогда не пел, не любил песен и не знал их. Говорить с самим собою? Но это напугало бы его самого. Снова решился взяться за книгу и читать ее вслух.
Но лишь только увидел знакомые слова, они показались ему новыми и обнаружившими какую-то тайну, которую до сих пор от него скрывали.
Из каждого слова, повторенного вслух, на него смотрели все те же потускневшие глаза, от которых ничего нельзя было скрыть: они все видели, все знали. И каждая буква смотрела выражением этих глаз и звучала, как те жалобные, сверлящие ноты за окном.
Тогда он подумал, что все это наводит на него собачий вой. Забыл о жадности и решил навсегда избавиться от этой неприятности.
Дрожа от нетерпения, он выбежал с ружьем, бросился к могиле и убил там третью собаку -- убил Грума.
Но, чтобы не оставаться одному, он взял из землянки Вендетту, лаская ее заискивающе, почти униженно.
На этот раз собака, оставшись наедине с ним, дрожа мелкой дрожью, стала прислушиваться к чему-то, оглядываться во все стороны и нюхать воздух, который, казалось, тревожил и мучил ее, как и человека.