Наконец, она забилась в угол и, щелкая зубами, остановила на нем свои глаза, эти хорошо знакомые ему, беспощадные глаза; от них все мучительнее затягивалась мертвая петля на сердце, и кровь как бы чернела и сгущалась в тяжелые капли, налитые ужасом.
Он отворил двери и стал гнать ее прочь.
Из сеней доносился жалобный визг щенят. Вендетта не шла.
Он схватил нагайку и стал гнать ее ударами, щелкавшими по крутым, поджарым ребрам гибкого тела, по длинной голове.
Собака рычала, по не смела на него броситься и не шла. Это еще более его разъяряло.
Он обернул нагайку другой стороной и ударил собаку с такой силой, что проломил ей череп, и что-то липкое брызнуло ему в лицо. Когда она в судорогах забилась у его ног, обливаясь мозгом и кровью, он вдруг почувствовал, как в нем все содрогнулось; выронив из рук нагайку, побежал в комнату, сел на постель, весь сжавшись и трясясь такой дрожью, что ему становилось больно от нее.
И весь этот дом, вся эта раковина дрожала, как он, от смятения и ужаса.
Но сознание все еще, как разорванный на части червяк, стремилось жить, уползти...
Ему чудилось, что сквозь этот бред исступления, беснования ночи и моря просачиваются, как источники ужаса, живые голоса.
Он весь, вытягиваясь, вслушивался, желая уловить в этом хаосе то главное, что можно было бы уничтожить.