Парень ушел, а он остался сидеть около Динки, поднимая то одного, то другого щенка, рассматривая их на свету и одобрительно приговаривая:
-- Ого, славный народ! Молодцы! Самцы в отца, самки в мать. Эй, -- крикнул он проходившему назад парню, -- насыпь-ка золы под Динку, чтобы блохи не ели, да уж пора и отнимать: ведь она около трех недель кормит!
-- Да, около того.
-- Давай ей поменьше есть, чтобы молоко пропало.
Парень кивнул головой и, глядя на согнувшуюся фигуру барина, старался припомнить все нанесенные ему обиды и особенно останавливался на воспоминании, как тот однажды побил его за то, что рабочий забыл дать поесть собаке.
Он до мелочей представлял себе сильный удар по щеке его костлявой руки, но странно, именно теперь это не вызывало в нем никакого раздражения.
Перевел свои мысли на более важное -- деньги. Двести пятьдесят целковых -- это целое богатство... да оружие... собаки... Все продать -- на худой конец еще целковых триста. С этими деньгами можно будет уехать куда-нибудь далеко, достать другой паспорт -- этого добра сколько угодно можно добыть за пять целковых -- да открыть лавочку...
Он осмотрел винтовку, положил свежие пистоны на случай, если прежние отсырели, поставил самовар и понес воду барину умываться.
Тот уже стоял возле табуретки с жестяным тазом, без рубахи, мускулистый и сухой, с пергаментной сморщенной на сгибах кожей.
-- Лей!